Глава 24

Отказ Алены выбирать не принёс облегчения. Он лишь создал новый вид напряжения — томительное, неопределённое ожидание, висящее в доме, как предгрозовая тишина. Братья отступили, отведя друг от друга взгляды, полные немого вопроса: «И что теперь?». Но отступили недалеко. Они остались в комнате, как два магнитных полюса, между которыми металась Алена, пытаясь осмыслить невозможность своего положения.

Именно в этой тишине, насыщенной невысказанным, начали проявляться странности. Сначала Алена подумала, что это игра её расшатанных нервов.

Она стояла у окна, глядя на сад, и пыталась не думать ни о чём. И вдруг — обрывок фразы, чужой, но знакомой интонации, пронесся в голове: «…должен был настоять на выборе, это единственный способ, почему она не понимает…»

Она вздрогнула и обернулась. Влад сидел в кресле, уставившись в потолок, его лицо было непроницаемой маской. Но уголок его глаза дёргался. Это был его голос. Его мысль. Но она услышала её… внутри.

Прежде чем она успела осознать это, новая волна накрыла её. На этот раз — каскад образов, смешанных с эмоциями: ржавые рельсы, запах краски, острый привкус тоски и давней, незаживающей боли. И поверх этого — яростный, бессильный вопрос: «…как она может не видеть, что мы обречены, что нужно было драться, а не сдаваться…»

Вадим. Он стоял у книжного шкафа, бесцельно переставляя книги, но его спина была напряжена, как тетива лука.

Алена зажмурилась, прижав ладони к ушам. Но это не помогало. Голоса шли не через уши. Они просачивались сквозь кожу, через саму воздушную среду, которая, казалось, теперь вибрировала на частоте их общего напряжения. Это было похоже на перекрёстные помехи на радио: обрывки, эмоции, не слова. Она не слышала связных мыслей, только самые яркие, самые заряженные обрывки, когда их эмоции зашкаливали — гнев, боль, страх, отчаяние.

— Прекратите… — прошептала она.

— Что? — спросил Влад, нахмурившись.

— Я… слышу вас. Ваши мысли. Когда вы слишком… — она не нашла слова.

Братья переглянулись. Не с удивлением, а с внезапным пониманием. Вадим первым сообразил.

— Связь… она не только в запахе и инстинкте, — медленно произнёс он. — Если ты наша общая пара… каналы могут быть открыты в обе стороны. Особенно в пиковые моменты.

— Ты слышишь мои мысли? — голос Влада был резким, в нём прозвучала тревога. Мысли были его последним бастионом, местом, где он оставался наедине с собой.

— Обрывки, — быстро ответила Алена. — Только когда вы… на взводе. Это как… шум на фоне.

Но это было не единственное изменение. Пока она говорила, она почувствовала, как по её коже пробежал странный, щекочущий импульс, будто под ней зашевелились тысячи невидимых мурашек. Она посмотрела на свои руки. Кожа казалась обычной. Но ощущения… Они были гипертрофированными. Она чувствовала текстуру собственных джинсов на бёдрах — каждую ниточку, каждое переплетение. Чувствовала, как воздух из кондиционера струится по её руке, разделяясь на тысячи микроскопических потоков. Видела пылинки, пляшущие в луче света, с невероятной чёткостью.

И сила. Она всё ещё чувствовала её, притаившуюся в мышцах. Остаточное эхо той ярости в переулке. Но теперь это не было вспышкой. Это был ровный, мощный поток, циркулирующий под кожей. Она сжала кулак и почувствовала, как мышцы предплечья отвечают с упругой, живой готовностью. Она могла, она знала, смять эту металлическую подставку для журналов в гармошку. Просто захотеть.

— Твоё тело меняется, — тихо сказал Вадим, наблюдая за ней. Его взгляд был одновременно клиническим и полным какого-то болезненного восхищения. — Оно адаптируется. Ты была под спудом двадцать пять лет. Теперь природа навёрстывает упущенное. Обостряются чувства, проявляется сила… скоро, возможно, проявится и остальное.

— Остальное? — Алена не хотела спрашивать, но не могла не спросить.

— Контроль над сдвигом, — пояснил Влад мрачно. — Способность принимать волчий облик. По желанию, а не только в полнолуние под принуждением инстинкта. Это приходит с опытом и с… целостностью. С обретением пары.

Он произнёс последнее слово с горькой иронией. Какая уж тут целостность.

В этот момент Вадим не выдержал. Его собственная боль, его смятение, подогретые её растерянностью и её новой, пугающей силой, вырвались наружу. Он резко повернулся к окну, ударив кулаком по подоконнику. Дерево треснуло с глухим, неприятным звуком.

И Алену накрыло.

Волна. Не образов, а чистой, нефильтрованной агонии. Ощущение падения в бездну, запах одиночества, вкус железа на языке от сжатых зубов, жгучее желание выть, бежать, крушить. И сквозь это — её собственное лицо, каким он видел его тогда, на станции, и сейчас, здесь, смешанные в один мучительный образ потерянного и вновь обретённого рая, который оказался адом.

Она вскрикнула и схватилась за сердце. Боль была не метафорической. Она была острой, колющей, как будто его эмоции вонзились ей прямо в грудь.

— Вадим! — выдохнула она.

Он обернулся, и на его лице было написано понимание и ужас.

— Ты… почувствовала?

— Это было… как удар, — она тяжело дышала, опираясь о спинку дивана.

Влад наблюдал за этой сценой, и его лицо стало ещё мрачнее. Его собственная, холодная ярость и боль были под контролем, заперты за слоями дисциплины. Но теперь он понимал — если он сорвётся, она почувствует и это. Он не сможет скрыться даже в собственной голове. Их связь делала их прозрачными друг для друга в самые уязвимые моменты.

— Значит, так, — произнёс он ледяным тоном. — Мы не только связаны запахом и инстинктом. Мы связаны эмпатически. И, судя по всему, физически. Её пробуждение открыло каналы, которые у обычных пар работают точечно, а у нас… — он жестом обозначил треугольник между ними, — создали какую-то петлю обратной связи.

Это было ужасающе. Они не могли даже спрятаться в своих мыслях. Их боль становилась общей. Их ярость — коллективной. Их связь, вместо того чтобы дарить покой и целостность, как у нормальных пар, создавала адскую усиливающую систему для любого негатива.

Алена смотрела на свои руки, которые всего час назад были просто руками. Теперь они были орудием, антеннами, рецепторами чужой боли. Её тело было храмом для двух чужих душ, вцепившихся в неё. И её собственная, новая душа не знала, как с этим быть.

Она была не просто аномалией. Она была катализатором. Её присутствие меняло не только их отношения, но и саму природу их связи, их тел, их восприятия. Она открывала двери, которые должны были оставаться закрытыми. И теперь им предстояло решить, войти ли в этот новый, тёмный коридор вместе, или позволить открывшимся силам разорвать их на куски изнутри.

Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была наполнена невысказанным знанием: границы между ними стирались. И скоро, возможно, не останется ничего, что могло бы отделить одного от другого. Ни мыслей, ни боли, ни даже, быть может, воли. И это было страшнее любого выбора между братьями.