Глава 40

Ведьма вышла, и лачуга погрузилась в гулкую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием дров в печке. Два предмета на столе — мерцающая серьга и чёрный обсидиановый нож — лежали как обвинители и спасители одновременно. Воздух был густым от невысказанных мыслей, страхов, надежд. Они не смотрели друг на друга. Каждый ушёл в свой собственный, частный ад сомнений.

Вадим отвернулся к стене, уставившись на причудливые тени от полок с травами. Его душа, всегда жившая на разрыве между бунтом и тоской, теперь разрывалась между двумя искушениями.

Ритуал. Мысль о нём заставляла его кровь бежать быстрее. Это был вызов всему: стае, законам, отцу, даже самому понятию нормы. Это было признание того, что его дикость, его «неправильность» — не недостаток, а часть чего-то большего. С Аленой и… с Владом. Да, даже с Владом. Ритуал означал принять брата не как соперника, а как часть этого нового целого. Это было страшно. Это означало навсегда связать себя с человеком, который всегда был его противоположностью, который пытался контролировать, ограничивать. Но разве не в этом сила? В принятии противоположностей? Его художническая натура видела в этом красоту — уродливую, жутковатую, но совершенную в своей цельности. И ещё… это означало не терять Алену. Ни капли её. Принять всю, со всей её двойственной связью.

Но тень сомнения была черна. Вечная зависимость. Боль друг друга как своя. Изгнание. Он был одиночкой по натуре. Смог бы он вынести эту постоянную близость, эту потерю личных границ? Не превратится ли их троица в тюрьму, где он будет задыхаться? И что, если он ошибся? Что если эта связь — всё-таки болезнь, и ритуал лишь законсервирует их в этом аду навеки?

Он взглянул на серьгу. Выбор. Один. Другой — посторонний. Мысль о том, что Алена выберет Влада (а разве могло быть иначе, с его статусом, надёжностью?), была как нож в грудь. Но это была знакомая боль. Боль потери. Та, что он нёс девять лет. Он выжил тогда. Выживет и сейчас. А она… она будет в безопасности. В законном браке. Под защитой. Может, это и есть настоящая любовь — отпустить, даже если это убьёт тебя по частям?

Влад стоял у заиндевевшего окошка, глядя в чёрную бездну карьера. Его разум, всегда такой ясный и аналитический, был похож на компьютер, захваченный вирусом противоречивых данных.

Серьга. Порядок. Логика кричала в пользу этого пути. Это решение было предсказуемым. После ритуала он мог бы вернуться к отцу, объяснить ситуацию (конечно, в удобной редакции), укрепить свой статус. Алена стала бы его законной женой, его парой. Их связь, очищенная от «шума», была бы сильной. Они построили бы дом, семью, будущее. И Вадим… Вадим был бы жив. Изранен, но жив. Со временем, возможно, нашёл бы свою настоящую пару. Это был милосердный выбор. Ответственный. Альфа думает о стае, о порядке, о будущем.

Но в глубине души, в том месте, куда он редко заглядывал, жил холодный ужас. А если она выберет его? Если он, Влад, окажется тем, кого «оглушат», кого отвергнут? Статус, уважение, планы — всё рассыпалось бы в прах. Он стал бы призраком в жизни брата и женщины, которая пахла как его судьба. Это было неприемлемо. Немыслимо.

И тогда был ритуал. Путь хаоса. Путь, на котором не было гарантий, только риски. Путь, ведущий к изгнанию, к войне со всей их расой. Но… путь, на котором не нужно было выбирать. На котором он не терял ни Алену, ни брата. Странная мысль: не терять брата. Не как соперника, а как… часть клана. Часть своей новой, крошечной стаи. Его альфовская натура откликалась на это. Защищать свою стаю, даже такую странную. Объединять, а не разделять. Но цена… цена была потерей всего остального мира. Он был строителем, стратегом. Мог ли он построить что-то в изгнании, в вечной обороне?

Алена сидела на табурете, сжав руки на коленях. Её внутренний мир был полем битвы между двумя только что познакомившимися сущностями: женщиной Аленой и волчицей Евой.

Волчица не сомневалась. Она рвалась к ножу, к ритуалу. Он пах правдой, силой, свободой быть собой — всей, целиком, с обеими своими половинами. Она чувствовала их обоих — Влада, как скалу, о которую можно опереться, и Вадима, как ветер, который зовёт в полёт. Выбрать одного — значило отрезать часть себя. Это было бы новым насилием, таким же, как серьги в детстве. Волчица рычала внутри при одной мысли об этом.

Но Алена, человеческая часть, боялась. Ритуал звучал как потеря себя. Слияние. Где заканчивалась она и начинались они? Станет ли она просто сосудом для их общей связи? Не растворится ли её хрупкое, только что обретённое «я» в этом тройном союзе? И ещё — ответственность. Выбрать серьгу, выбрать одного… это было бы её решением. Тяжёлым, мучительным, но её. Ритуал же казался капитуляцией перед судьбой, отказом от выбора в пользу какого-то древнего, мистического принуждения.

Она посмотрела на них — на Влада, неподвижного у окна, его широкие плечи были напряжены под курткой; на Вадима, сгорбленного у стены, его профиль был резким и печальным в полумраке. Она чувствовала их смятение, их страх, их надежду. Чувствовала, как они тянутся к ней, и как каждый в глубине души боится быть отвергнутым.

Она не хотела причинять боль. Ни одному. Но любой выбор, кроме ритуала, причинял бы боль кому-то. Даже если бы она выбрала серьгу и одного из них, рана у отвергнутого была бы такой глубокой, что отравила бы и её счастье, и счастье избранника. Они были связаны. Навеки, как выяснилось.

И тогда в её сознании, поверх шепота страхов, прозвучал тихий, ясный голос. Не волчицы. Не Алены. Что-то третье, что родилось в тот момент, когда она стояла между ними на границе, защищая и будучи защищённой. Голос, который говорил: «Ты не выбираешь между ними. Ты выбираешь путь для всех троих. Путь, на котором вы либо все будете целы, но ранены. Либо все будете сильны, но одиноки против мира».

Она подняла глаза и встретилась взглядом сначала с Владом, потом с Вадимом. В их глазах она увидела отражение собственных мук. Они все застряли в одном и том же болоте сомнений. И ждали. Ждали, что кто-то первый сделает шаг, произнесёт слово, возьмёт на себя тяжесть решения.

Но ведьма сказала: «Выбирайте. Вместе».

Значит, молчание — тоже выбор. Выбор бездействия, который к рассвету превратит их во врагов.

Алена медленно выдохнула. Её руки перестали дрожать. Она не знала, что правильно. Но она знала, чего больше всего боится. Больше чем ритуала, больше чем изгнания. Она боялась снова потерять себя. А потерять себя она могла, только надев новую печать и предав одну из двух половин своей души. Или предав их обоих, сбежав от выбора.

Она поднялась с табурета. Звук заставил братьев обернуться. Она не взяла ни серьгу, ни нож. Она просто посмотрела на них и сказала первое, что пришло в голову после долгого молчания, голосом, в котором смешались решимость и мольба:

— Я не могу выбрать одного из вас. Но я не хочу, чтобы мы становились врагами. Я… я готова послушать. Что чувствуете вы?