8.2

Мы оба были трудными. Очень трудными. Каждый привык гнуть свое, при этом обоим не хватало гибкости. И если в рабочих вопросах мы вполне могли лавировать и приспосабливаться к ситуации — если не удавалось приспособить ситуацию к себе, — то в личных делах это получалось с трудом. Да, мы умели разговаривать. Но, к сожалению, потом. Уже после ссоры. После того как коса традиционно находила на камень. Выходила коса из этих схваток погнутой, камень — поцарапанным, и только после этого садились за стол переговоров.

Мы жили вместе уже год, когда случился кризис.

Все собралось в кучу. Болела я, болела мама, Виктор в Норвегии развелся с женой, рабочие проблемы наслаивались друг на друга, как торт «Наполеон». Дарьялов разрывался между Питером и Выборгом, а я вместе с ним. Раздражение копилось, иногда выплескивалось на поверхность. Мы были самыми обыкновенными людьми, которые устают, злятся, обижаются, срываются друг на друга — как и все остальные. Рано или поздно это приводит к взрыву. Сброс напряжения в системе — главное, чтобы ее при этом не разорвало.

Рабочий график у Дарьялова зачастую менялся на ходу, и Марина за ним не успевала. После нескольких ее косяков я забрала это в свои руки, но и у меня случались накладки. Накануне того дня, в уверенности, что последняя встреча у него в Выборге, я поехала вечером туда. Надо сказать, что трассу «Скандинавия» я возненавидела очень скоро и одна ездила только на «Ласточке» — и быстрее, и удобнее.

В половине двенадцатого, не дождавшись, отправила сообщение:

«Дарьялов, а тебя вообще ждать?»

Ответ прилетел тут же:

«Тот же вопрос. Ты где?»

«В Караганде, блин. В Выборге».

«А какого хрена ты там делаешь?»

«Тебя жду», — я начала закипать, потому что не любила выборгский дом, а одна там не ночевала еще ни разу.

«Ну а я в городе».

Открыв склерозник, я проверила график на сегодня. Все правильно, последний пункт: «17.00 — Судостроительный завод».

«А что Судостроительный?»

«Перенесли на следующую неделю».

«А меня в известность поставить — нет? Если уж я отвечаю за твою сетку?»

«Я говорил. Просил поправить».

Вот тут я подвисла, потому что в упор этого не помнила. Забыла? Или все-таки он хотел сказать, но не сказал?

«Ладно, кто-то из нас ступил. Проехали. До завтра».

Проехать не получилось, потому что полночи я не спала, прокручивая в памяти последние дни поминутно.

Ни хрена он мне не говорил!

Ничего странного и страшного в этом не было, учитывая его замумуканность в последние недели, но я завелась. А на следующий день все окончательно пошло кувырком.

На утреннюю электричку чуть не опоздала, вскочила в вагон, когда двери уже закрывались. Она оказалась набитой битком, час с лишним пришлось стоять. После обеда мне надо было к врачу на другой конец города. Такси туда стоило запредельно, и я заранее договорилась с Дарьяловым, что один из охранников отвезет меня на машине. Но, походу, он забыл и об этом. Не дождавшись, поехала на такси, опоздала и ждала два часа, когда врач примет меня после всех. Вот тут-то и пригорело окончательно, хотя и это, наверно, спустила бы на тормозах.

Если бы он не притащился ночью на бровях и не заявил, завалившись в постель:

— Устал, как собака.

Собаку включила Ира, которая точно знала, что его рабочий день сегодня закончился в восемь вечера. Либо приключилось что-то экстренное, либо нерабочее, о чем она не была поставлена в известность. И ведь не девочка же, прекрасно знала, что нет ничего глупее и непродуктивнее претензий, выкаченных пьяному мужику. Слово за слово — и наговорили друг другу столько всего… В итоге он захрапел, а я собрала все самое необходимое, вызвала такси и уехала домой. А утром написала заявление об увольнении.

Дарьялов в офисе появился только к вечеру. Открыл дверь, остановился на пороге и бросил резко, не глядя на меня:

— Отработаешь две недели — и свободна. График отдай Марине.

Мы почти не сталкивались. Он бывал в офисе редко, а когда приезжал, обходил меня по параболе. Если что-то было нужно, передавал через Марину. От любопытно-злорадных взглядов снова началась почесуха.

Ничего, говорила я себе, стиснув зубы, ничего. Перетерплю.

Хорошо, что не согласилась замуж. Было бы гораздо хуже. Ира молодец, Ира умничка.

Или все-таки… дура?

Кто бы знал, как меня ломало! Невыносимо было видеть его и знать, что все кончено. Что еще десять, пять, три дня — и мы больше никогда не встретимся.

Я никому ничего не сказала — ни маме, ни Ленке. Мама завела бы свою обычную пластинку: «я так и знала, что он тобою поиграется и выбросит». Ленку не хотелось огорчать: она ждала ребенка. Вот у них с Киром все было наоборот: после свадьбы ругались дико, а потом притерлись и пожалуйста — настрогали общую деточку.

В последний рабочий день я собрала вещи, со всеми попрощалась и поехала домой. Приготовила ужин, налила бокал вина, долго ходила с ним по комнате, стояла у окна, глядя во двор.

Господи, как глупо…

Слезы текли ручьем.

Оделась и поехала на Полтавскую. Трамвай, метро, пешком. Десять вечера. Он наверняка в Выборге. Или где-то… с кем-то. Просто отдам ключи. Нет, не ему, охраннику в парадной. Надо было Марине оставить, но забыла.

Окна на третьем этаже светились.

— Добрый вечер, Ирина Ивановна, — кивнул парень в синей форме.

— Добрый, — кивнула в ответ я, вытаскивая из кармана связку. И почему-то нажала кнопку лифта.

Поднялась, открыла дверь, вошла.

Дарьялов сидел за столом на кухне, в джинсах и футболке. С бутылкой коньяка и нарезанным лимоном.

— Ирка… — выдохнул изумленно.

Не могу…

Твою мать, не могу!

Я рыдала и просила прощения. А он — у меня. Целовал, вытряхивал из пальто и сапог, потом из всего остального. Вполне брутально трахал на столе, а я верещала, как мартовская кошка. А потом дотянулась до блюдца с лимоном и сунула в рот ломтик. И пояснила, блаженно улыбаясь:

— Помнишь анекдот? Приходит жена домой и говорит мужу: ой, меня в парадной изнасиловали. А он: подмойся и съешь лимон, а то рожа слишком довольная.