24

На следующий день уроки у классной выпали по расписанию третьим и четвертым.

И начала Вероника Владленовна с разбора полетов. В смысле – с работы над ошибками в контрольной. И, разумеется, особое внимание уделила мне.

– Что, Стоянова, без соседа совсем ничего не знаем, не умеем? – съязвила она.

Классная и прежде меня откровенно недолюбливала, но сегодня я прямо ощущала исходящую от нее злость.

Впрочем, отчасти она права. Ярик и правда всегда мне подсказывал. Но, во-первых, зачем язвить, как будто ей мои ошибки в радость? Возьми да объясни. Иначе зачем она вообще тут? А, во-вторых, что уж сразу – совсем ничего? Задания по алгебре я же все-таки решила.

– Прошлую контрольную ты написала на четыре, – продолжала классная. – И самостоятельную тоже. Отсюда я делаю вывод, что ты просто всё списала у Лиддермана. А сама ничего не знаешь и твои четверки – фейк! Так ведь?

Ну я же не дура, чтобы с ней соглашаться. Она и без того постоянно норовит меня принизить.

– Нет, не так, – возразила я из упрямства.

– В самом деле? – хмыкнула она. – Почему же ты не решила две последние задачи?

– Не хватило времени.

– Хм. Всем, значит, времени хватило, а тебе – нет?

– Так уж и всем? – не сдержалась я от сарказма. Ну а что? Исаев ведь тоже не всё решил.

Вероника Владленовна на миг замешкалась, вспыхнула, но отвечать на мой вопрос не стала, сделала вид, что пропустила его мимо ушей.

– Ну что ж, Стоянова, теперь у тебя есть время. Прошу к доске. Реши задачу, подобную той, что была в контрольной.

Для меня это отдельный вид экзекуции – отвечать у доски по математике, зная, что за спиной сидят «добрые» однокласснички, готовые, даже жаждущие, чуть что поднять меня на смех. Еще и без Ярика, моей единственной поддержки. Но делать нечего...

На деревянных ногах я прошла к доске, обреченно взяла маркер.

– Читай задачу с карточки, – Вероника сунула мне распечатанный листок с условиями задачи.

Я прочла вслух, потом ещё на несколько раз про себя и даже вдруг припомнила от страха, по какой формуле вычисляется объем призмы. Правда, не сильно мне это помогло в итоге. Нет, я честно попыталась решить, но запуталась в теореме косинусов.

А Вероника Владленовна, по-моему, только этого и ждала.

– Это у тебя что? – раздраженно ткнула она пальцем в доску. – Для чего это?

– Чтобы вычислить площадь основания призмы, – пролепетала я.

– И как же ты собралась ее вычислять? – ерничала она.

– Ну… надо одну вторую стороны основания умножить на… – Я замялась. На что умножить? На синус или косинус? – На синус… тупого угла…

– Что? Синус тупого угла? Сама ты тупая! Угла АВС!

Всё это она выпалила отчетливо и громко, на миг осеклась, словно спохватилась, но лишь на миг. Увидев, что в классе её не то что никто не осудил, но даже наоборот – развеселились от ее слов, она скроила мину, будто всё нормально.

Кто-то смеялся вслух, кто-то выкрикивал другие обидные слова в мой адрес, а она сидела за учительским столом в пол-оборота и качала головой, мол, что с меня взять.

Полыхая от негодования и обиды, я швырнула маркер и пошла к своей парте.

– Стоянова! – крикнула мне в спину классная. – Тебя никто не отпускал. Куда направилась? Кто будет задачу дорешивать?

– Сами решайте свои задачи, – огрызнулась я, усаживаясь на место.

Господи, как же мне катастрофически не хватало Ярика! Он бы сейчас обязательно нашел нужные слова, поддержал. Да и классная при нём настолько не распускалась.

– Ах вот как! – взвилась Вероника Владленовна. – Ты ещё и хамишь мне тут! Знаешь что, Стоянова, давно пора с твоей матерью побеседовать. И по поводу учёбы, и по поводу твоего поведения. Так что передай, пусть ко мне сегодня подойдет после первой смены.

– Угу, щас, – мрачно буркнула я себе под нос, но классная услышала. Или догадалась по моему выражению.

– Ясно. Я сама ей позвоню, – пообещала Вероника Владленовна.

– Чё, Стоянова, мамка поругает? – повернувшись ко мне, ухмыльнулся Шишмарев.

– Отшлепает! – выкрикнул с дальней парты Чепов.

Я показала ему средний палец. Придурок.

– Стоянова! – взвизгнула классная. – Ну всё, позвоню сразу же после урока!

– Звоните, только не забудьте рассказать, как вы меня обозвали при всем классе, – ответила я.

Она захлопала глазами, потом сжала губы так, что они сморщились как куриная гузка.

– Это не обзывательство, Стоянова, – влезла Черемисина. – Это констатация факта. Если ты тупая, как тебя ещё называть?

– Да, Стоянова, – поддакнула Юляша. – На правду не обижаются.

Класс возбужденно и радостно галдел, а Вероника Владленовна молчала. Раньше она хотя бы одергивала тех, кто орал с места. Но сейчас ей, очевидно, нравилось, что класс на её стороне. Только дура не понимала, что они вовсе не за нее, а против меня.

А если серьезно, то как же это ужасно, когда все-все против тебя! Когда все винят тебя неизвестно за что. Когда унижают и осмеивают, а та, которая должна пресекать эти нападки, сидит и молча их поощряет. От этого буквально разрывает изнутри!

– Говоришь, на правду не обижаются? – вскипела я, не вытерпев. – Окей! В таком случае, ты, – я наставила палец на Юляшу, – выглядишь глупо и смешно, пытаясь, как мартышка, подражать во всем своей подружке. Как тебе такая правда? А тебя, Черемисина, попросту жалко. Ты так стараешься, из кожи вон лезешь, чтобы Исаев на тебя обратил внимание, но ему на все твои потуги плевать…

– Ты охренела?! – вспыхнув, воскликнула Катрин.

– Фигасе Хацапетовку понесло, – присвистнул Чепа.

– А ты, Чепов, просто шут гороховый. Глупый, трусливый и никчемный. Можешь только кривляться и гадить исподтишка.

– Чего-о? – приподнялся из-за парты Чепа.

– Стоянова! – прикрикнула Вероника Владленовна. – Сейчас же выйди из класса!

– Что? Гляжу, правда уже не настолько всем вам нравится? С чего бы вдруг? На правду же не обижаются! Вы, Вероника Владленовна, чудовищно предвзяты. Мягко говоря.

– Стоянова, вон из класса!

Но меня и впрямь понесло.

– Одних оскорбляете ни за что ни про что, а перед кое-кем... бисером рассыпаетесь. Одним вы ставите двойки за контрольную, а кое-кому – даете переписать. Да, Исаев?

Я повернулась к нему. Все взбудоражено переговаривались, что-то выкрикивали, возмущались, один он сидел внешне спокойно и молчал, глядя на меня тяжелым, темным взглядом.

– А ты, Исаев, просто подонок. Изображаешь из себя царька, но на самом деле ты ничего из себя не представляешь. Пустое место!

Выплеснув все, что накипело, я вдруг ощутила себя опустошенной и растерянной. Не вслушиваясь в крики одноклассников и Вероники, я схватила сумку и выскочила из кабинета.

* * *

На оставшиеся уроки я не пошла – не могла. Помчалась домой. Меня аж трясло – вот как я, оказывается, перенервничала.

Потом весь вечер ждала, когда Вероника позвонит маме. Решила, что если та нажалуется, я тоже молчать не стану. Расскажу всё-всё. И про неё, и про наш распрекрасный класс. Терять мне уже нечего.

Но Вероника не позвонила.

А к ночи у меня вдруг подскочила температура. И не какие-нибудь тридцать семь, а почти до тридцати девяти дополз ртутный столбик. Уж не знаю, с чего вдруг. Может, от нервов? Или так не бывает? А, может, где-нибудь вирус подхватила. Однако я впервые обрадовалась, что заболела.

Наверняка эти сволочи сочтут, что я испугалась и поэтому решила отсидеться дома. Но, если честно, мне уже плевать, кто и что там подумает. До каникул осталось два дня. А там еще девять дней. Какая-никакая передышка. Хотя, будь моя воля, в эту проклятую школу я вообще и ногой бы не ступила.

Мама с утра сама позвонила классной, сообщила, что не приду, та выслушала и опять ничего не сказала про вчерашнее.

Зато позже мы списались с Яриком. В общем-то, мы каждый вечер с ним общались или по телефону, или в мессенджере, но сейчас я удивилась тому, как быстро до него дошли последние новости.

«Даша, ты как? Слышал, ты в школу сегодня не пошла»

«Я заболела. Лежу с температурой»

«Добро пожаловать в наш клуб. А то я испугался, что тебя совсем довели»

Довели, конечно! До сих пор как вспомню вчерашний урок, так вздрагиваю.

«А ты откуда знаешь, что я не в школе?»

«Андрей сказал»

«А больше ничего он тебе не сказал?»

«Ну, если честно, я в чате класса сам прочел. Там прямо бомбит всех. Пишут, что ты вчера выступила»

Уверена, там по-другому пишут, да и Исаев наверняка тоже высказался в мой адрес, просто Ярик, как всегда, смягчает углы и щадит мои чувства.

Я рассказала ему в подробностях про конфликт с Вероникой, получила порцию одобрения и… стало чуть легче.

* * *

Раньше я думала, что сидеть с мамой в одной комнате – это каторга, и отчаянно жаждала свободы, а сейчас всё бы на свете отдала, чтобы оставаться с ней дома как можно дольше. Но время летело стремительно. Я и опомниться не успела, как подкралось девятое ноября.

В предпоследний день каникул к нам в гости наведался Ярик. Он уже окончательно поправился, да и у меня все симптомы давно сошли на нет. Да и какие там симптомы? Я потемпературила всего пару дней и снова как огурчик. Так и не поняла, что со мной было.

Позвать к нам Ярика придумала мама. Мы с ней наготовили кучу всего, как на праздник. Но и он пришел не с пустыми руками. Маме принес замысловатый и очень красивый букет, такие, наверное, стоят жутко дорого. А мне вручил торт и коробку конфет. Ещё и вырядился в белую рубашку. Мама неуместно пошутила, что он прямо как жених.

Бедный Ярик залился краской, как ещё не сбежал…

Сначала за столом царила неловкость. Мама слишком суетилась, стараясь подложить ему то один салатик, то другой. Ему от этой возни делалось ещё неуютнее.

Ну а я не то чтобы чувствовала себя скованно, но понятия не имела, о чем с ними обоими разговаривать. К тому же боялась, что Ярик проговорится о травле или грязных сплетнях, а мама тоже что-нибудь лишнее выболтает, она вполне способна.

Но, к счастью, в этом плане всё прошло гладко. Ну, почти…

Мои секреты остались в сохранности, но неприятного момента все же избежать не удалось.

Сначала беседа у нас шла чинно и культурно. Я по бо́льшей части молчала и даже уже скучала понемногу, а мама расспрашивала Ярика про его хобби, про планы на будущее и всё такое. Мы благополучно добрались до чая с тортиком, как мама зачем-то вспомнила про Эльзу Георгиевну.

– Она ведь не так давно руководит школой?

– Да, третий год, – подтвердил Ярик. – А до этого просто вела в нашей же школе русский и литературу.

– Понятно, – церемонно кивнула мама. – А кто был прежним директором?

– Галина Петровна Трубич… Но она сейчас уже не работает у нас… то есть вообще нигде не работает.

– На пенсию ушла? – допытывалась мама.

Ну вот зачем ей это? Впрочем, я в тот момент тоже никакого подвоха не чуяла.

– Нет. Уволили. Со скандалом. А-а, вы, наверное, не в курсе. Два года назад у нас же тут ужасный скандал был. Две дуры из одиннадцатого класса поперлись с парнями на какую-то вписку. Надрались там так, что их совсем унесло. Ну и потом обеих… – Ярик осекся, смутившись. После недолгой паузы быстро и скомканно договорил: – В общем, кто-то, как обычно, снимал этих дур на телефон, а потом выложил в интернет. Так всё и всплыло. Прокуратура возбудила…

Мама поднялась так резко, что едва не уронила табурет и громко звякнула тарелкой. На лице, внезапно побледневшем, проступили болезненно-яркие алые пятна. Ни слова не говоря, она вышла из-за стола и закрылась в ванной. Надолго…

Ярик не понимал, что произошло, и выглядел обескураженным и даже слегка испуганным.

– Что такое? С твоей мамой все в порядке? Я что-то не то сказал? – разволновался он.

– Ты ни при чем, – прошептала я. – Это личное.

– В смысле? – занервничал он ещё больше. – Как понять – личное? Те дур… девушки вам кем-то приходятся или что?

– Да нет. Помнишь, я рассказывала про маму… ну, что маму и ее подругу в юности…

– Да… но эти две… там как бы не совсем та ситуация… они сами как бы туда притащились, не против были, а не то что… ну, как с твоей мамой, – бормотал растерянно Ярик.

– Не в том дело. Просто тогда их с подругой тоже сняли на видео, а потом слили. Поэтому она на всё такое всегда так реагирует. Травма сильная… не смогла её пережить…

– Ужас… – сглотнул он, потом нахмурился. – Бедная твоя мама. И подруга ее. Но как их могли снять? Тогда же не было ни телефонов, ни интернета? Или были уже, что-то не могу сообразить…

– На видеокамеру сняли. А слили позже. Только тихо! Это тайна, – шептала я, с опаской косясь на дверь ванной, откуда доносился шум воды.

– Блин… ужас какой, – заметно расстроился Ярик. – Прости, пожалуйста. Какой я идиот. Даже подумать не мог. И, если честно, просто забыл про то, что ты рассказывала, а то бы не стал, конечно, даже заикаться… Прости… Так стыдно перед твоей мамой…

– Ладно тебе, ты же не знал, – вздохнула я, предчувствуя тяжелый вечер, какие время от времени случались и раньше. Но тогда мамой занимался отец, он умел ее успокаивать…

– Надо же было всё так испортить! Что я за придурок, – продолжал сокрушаться Ярик. На нем и правда лица не было.

Он и ушел совершенно расстроенным. А меня попросил передать маме свои извинения.

Остаток вечера, конечно, был безнадежно загублен, но случалось и похуже. В этот раз мама просто отсиделась в ванной, потом выпила свои капли. Обошлось без рыданий и приступов, которые в детстве меня жутко пугали.

Ярик потом еще сто раз спросил в мессенджере, как она. Ну и боялся, что мама теперь о нем плохо будет думать.

Кстати, тут он ошибся. Мама, когда успокоилась, вынесла ему вердикт: «Хороший мальчик, не то что… сама знаешь кто».

На другой день мой беспокойный Ярик снова явился к нам. Заходить, правда, отказался наотрез. Просто с порога сунул ей ещё один букет, даже красивее, чем накануне. Пробормотал, краснея и запинаясь от волнения, «простите-извините» и сбежал.

Маму это вдруг растрогало, так что она опять повторила: какой все-таки хороший мальчик!