28

Яр молчал, не двигался, но и не уходил.

Мысленно я просил: свали, а? Вот сейчас я точно не в состоянии был разговаривать с Яром, потому что размяк. Да вообще чувствовал себя как дряхлый, полудохлый дед, к тому же прибитый промедолом. А разговор с Яром – это как ходьба по минному полю.

С ним надо быть каждую секунду начеку, чтобы не увязнуть в дерьмо ещё глубже. Хотя куда уж глубже?

Да свали ты уже? Нахер ты вообще притащился?

– Ты как? – произнес он наконец.

Понял, что не сплю. Ну да, его не обманешь. Он вообще, по ходу, видит всех насквозь.

Притворяться дальше не имело смысла. Я разлепил веки, молча скосил на него глаза. Сплю – не сплю, всё равно пусть валит.

Но когда это можно было от Яра отвязаться, если он сам этого не хотел?

Я мог смотреть на него как на говно, посылать на матах хоть через слово, даже вписать в табло – он никуда не денется. Впился как клещ. Наверное, только сдохнуть надо, ну или его вальнуть, чтобы от него избавиться. Но такой финал пока слишком крут для меня.

Притом сколько бы я его не чморил, этот умник никогда из себя не выйдет. Броня у него непробиваемая. Его нереально ничем пронять или напугать. Невозможно нагнуть или хотя бы заставить нервничать. И уж точно нельзя сбить с намеченного.

Отец, каким бы козлом он ни был, с самого начала мне говорил, что Яр далеко пойдет и, если надо, пойдет по головам. Даже когда я был туп и слеп и ни о чем не догадывался. Да и мать как-то обмолвилась, что ей рядом с ним не по себе. Не нравится типа, не внушает доверия. Хотя Яр с ними всегда вел себя безукоризненно.

– Как ты? – повторил Яр свой вопрос, подходя к изножью кровати. И, как всегда, такой, с..ка, заботливый.

Зря отец перевел меня в эту платную палату. Там хоть другие калеки были. А с Яром наедине – это… я даже не мог подобрать годное сравнение. Скажу только, что три года назад был я в спортивном лагере. Жили мы с пацанами в бараках, мылись в единственной на весь лагерь душевой.

Однажды приспичило мне пойти в душ поздно вечером. Разделся в предбаннике, никого больше не было. Встал под лейку, намываюсь себе, потом смотрю – напротив меня крыса. Буквально в шаге. Серая, огромная и нихрена меня не боится. Я запустил в неё мылом, что держал в руке, цыкнул. Но она лишь отскочила, а потом как бешеная стала на меня бросаться. Подпрыгивала чуть ли мне не до пояса.

Я уворачивался, как мог отбивался, в итоге вылетел из душевой как торпеда. Девчат в лагере не было, слава богу. Зато были повариха, тетка лет пятидесяти, и медсестра, чуть помоложе, и, как назло, угораздило их обеих пойти именно в тот момент и именно мимо душевой.

Они идут по тропинке, о чем-то болтают, хохочут, и тут я такой им навстречу из кустов выпрыгиваю в чем мать родила… Эффектно, короче, появился, и сцена, конечно, получилась незабываемая.

И ведь никому не мог признаться, что сбежал от крысы, как меня ни выспрашивали. Боялся, вдруг скажут, что трус, а меня там пацаны уважали. Так что до конца лагеря эти тетки и наш тренер звали меня нудистом.

Так вот тогда, в душевой, один на один с крысой, и то было уютнее, чем с Яром. Такие вот дела…

– Что говорят врачи? Опять перелом? Там же? – озабоченно спросил Яр, пристраивая на тумбу пакет с фруктами. – Твои любимые апельсины. Ну и бананы. В них много калия. То, что нужно при переломах.

Я молчал. Мозги плыли, но в чем-то это даже хорошо. Впервые за долгое время наедине с ним я чувствовал себя почти спокойно.

Яр придвинул стул поближе к кровати. Внимательно уставился на меня. Больше всего ненавижу, когда он так на меня смотрит.

– Не можешь говорить или не хочешь? – усмехнулся он после долгой паузы. – Опять я у тебя во всем виноват?

Я смотрел на него равнодушно. А потом вдруг пронзила током мысль, а сама ли Стоянова отправила матери то видео или Ярик надоумил? Аж в груди заломило. Вдруг она вообще ни при чем?

И знает ли Яр про нашу стычку в гардеробной? Наверное, слышал. Все уже слышали, спасибо треплу Кривошеину.

– Мне вот непонятно, зачем ты вообще полез в драку? Знал же, что тебе нельзя, – бубнил Яр с огорченным таблом. – За минуту с ней ничего страшного не случилось бы, я же побежал за тренером. А теперь что, а? Ну что с тобой будет? Ты ведь в прошлый раз еле оклемался. Инвалидом хочешь остаться на всю жизнь? Зачем тебе это надо было?

При чем тут мне? Как будто я о себе думал в тот момент. Да я вообще ни о чем не думал. Просто услышал ее вопли, а дальше – как в фильме на ускоренной перемотке. Вбежал, увидел, как Чепа ее хватает, и всё. Меня сразу перемкнуло. Как тогда, в тепличке, когда он посмел к ней прикоснуться, хотя я ясно сказал, чтоб никто даже пальцем ее не трогал.

Только в этот раз ещё хуже было. Как ещё не убил его.

– Ты же сказал, что тебе на нее плевать? – тихо допрашивал меня Ярик, продолжая пристально в меня всматриваться.

Только на этот раз он хрен что поймет, как бы Яр не уверял, что «читает» меня как открытую книгу. Сейчас я был не книгой, а бревном, спасибо промедолу.

– Если плевать, откуда такой пыл? Ты же бедного Чепу чуть не растерзал. Хотя он заслужил, конечно. Я всегда тебе говорил, что он мразь. Надо будет им потом заняться. Но знаешь, я думаю, Даша тебе все-таки нравится гораздо больше, чем ты утверждаешь.

Нравится… То, что я испытывал к Стояновой, можно было назвать как угодно, но только не «нравится».

Нет, сначала она мне, конечно, нравилась. Просто как девчонка, с которой приятно было бы замутить, но без которой загибаться точно не станешь. Так что в самом начале вопрос выбора почти не стоял.

Но парадокс – чем больше я ее отталкивал и чем отчетливее понимал, что никогда мы вместе не будем, тем становилось хуже, острее, больнее. Она будто врастала в меня, а я выдергивал с кровью и мясом. Злился на нее за это, ну и особенно – на себя. За трусость. А ничего поделать не мог.

Иногда я представлял, как всё сложилось бы, не будь я таким трусом. Только хуже становилось…

Сейчас она меня ненавидит и, наверное, презирает. Я это вижу. И чувствую. И понимаю, что так и должно быть. Но ее ненависть и презрение даже близко не сравнятся с тем, как презираю себя я сам.

– Даша – хорошая девочка. Немного наивная, но это даже мило, – продолжал рассуждать Яр, глядя на меня с прежним вниманием.

Только я уже знал все его уловки. И понимал, что он просто, как всегда, пытается вывести меня на эмоции. Не дождавшись реакции, он снова включил «мамочку», что тоже всегда бесило меня неимоверно.

– Слушай, может, я могу чем-то помочь? Тетя Оля ведь в больнице сейчас. Может, ей что-то нужно принести? Ты же теперь не можешь. Или вдруг тебе что-то нужно? Ты только скажи…

Это его гребаная забота… Почему он просто не завел ещё одну собаку, или две, или другого какого-нибудь питомца, если ему некуда себя растрачивать?

Хотя дело не в этом, дело во мне. Ярик сам это не раз говорил.

– Ну так что? Навестить мне тетю Олю?

– Держись подальше от моей матери, – выдавил я. Не сдержался все-таки.

– Зря ты так, – повел он плечом. – Я правда помочь хочу. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

На самом деле – не знаю и знать не хочу. Как-то Яр в порыве откровения рассказывал, что с самой началки меня приметил. Даже пробовал ходить в хоккейную секцию, но не вывез нагрузку. Но я его там совершенно не помню, да и вообще не помню.

В восьмом классе его мать замещала у нас русичку. Наверное, только тогда я и узнал, что с нами учится ее сын. Это Яр всегда был незаметным и держался в тени, а мать его, наоборот, произвела на нас впечатление. Редкостная стерва, но, чего уж, очень эффектная.

А год спустя, в девятом, я как-то зашел на перемене в сортир и обнаружил чудную картину: двое пацанов из одиннадцатого зажали беднягу Яра. Немного поднавалять ему даже успели, ну и грозились макнуть башкой в толчок, если он что-то для них не сделает. Кажется, требовали, чтобы он подменил их листы с тестом у матери.

Тогда я вписался за него. Одному ввалил, второй сам слился без разговоров.

Если б я только знал, чем всё это обернется, вообще бы туда не сунулся.

А Яр… его на том случае замкнуло, по ходу. Сначала замотал меня своими «спасибо», как будто это была не мелкая потасовка, а, как минимум, геройский подвиг. Ходил за мной по пятам. Ни одного моего матча не пропустил. Делал мне все домашки, проекты, доклады, а я даже не просил. Пялился на меня как на икону.

Сейчас он, конечно, не такой. Теперь он над собой прошлым снисходительно смеется. Говорит: «Я просто был в эйфории и не мог поверить, что сам Андрей Исаев, наша звезда, к которой на кривой козе не подъедешь, вступился за меня!».

Пацаны над ним ржали. А Яр их просто не замечал. То есть ему вообще было на них плевать. И в этом он, между прочим, сильнее многих, уж точно – сильнее меня. Если человек его не интересует, то и его мнение, слова, поступки – Ярику по барабану.

Но и у меня всякие подозрения насчет него водились поначалу. Ну а какой нормальный пацан будет таскаться за другим пацаном? Я его даже спросил об этом, типа, он по девочкам или как?

Яр сначала вообще не понял, о чем я. Пришлось сказать прямо и грубо. Но он только выпучил глаза от изумления. Потом затряс головой: «Нет, конечно, нет! Почему ты так подумал?»

Неловкий, короче, был момент.

Потом я пацанам запретил над ним ржать. Решил, ну пусть будет этот Ярик, пусть ходит, что, жалко, что ли?

В классе его все считали странным, но больше не трогали. Хотя и общаться с ним никто не рвался. Впрочем, Яр и сам ни с кем не шел на контакт. Этот чудик мог даже тупо не отвечать пацанам, если они его о чем-то спрашивали. Не потому, что обижался за прошлые подколки, нет. Просто не хотел. Его интересовал только я, а остальных, как он позже сказал, считал тупым плебсом.

Я даже привык, что в школе он часто маячил рядом. Другом его не считал, само собой. Ну какой он мне друг? Так, карманный фанат, малость навязчивый, но забавный и безвредный.

А потом Яр меня спас, ну а я понял, как чудовищно заблуждался на его счёт…