Рассказ 3. Я - лысая ящерица

*

таймлайн рассказа:за два дня до пролога “БС”

размер:мини

в тексте есть:один день из жизни. Не романтика. Формально не 18+, но, выразимся так: это может быть больно.

*

Будильник заиграл в 4:30 по стандартному времени.

Он проснулся сразу же, разумеется, но позволил себе полежать сто двадцать секунд, слушая, как нарастает мелодия вагнеровского “Фауста”. Параллельно он быстро пробежался по основным медийным серверам, личной почте и уведомлениям. Разумеется, случись что серьёзное, его бы разбудили. Но учитывая событие, которое на носу, он предпочитал самостоятельно держать руку на пульсе.

“Отключить”.

Музыка умолкла, и он поднялся экономным, плавным движением. Его мышцы, привыкшие к физическим нагрузкам, были отлично отлажены и доработаны у лучших педагогов. Он уделял тренировкам не меньше трёх стандартных часов в день: утром — йога и силовые упражнения, вечером — различные боевые искусства. Всё, что могла предложить разнообразная, такая потрясающая в своём величии человеческая культура.

Его утро было расписано буквально по минутам: питательный коктейль, упражнения, вирт-урок — потому что каждый день должен быть способом узнать что-то новое. Есть тысячи вещей, которые ему необходимо наверстать.

Он оделся старательно. Проштудировав от и до этикет, изучив все современные модные веянья, он относился к одежде очень серьёзно.

Те, кто недооценивает одежду, не понимают ничего. Не хотят признавать ничего.

Людям нравится притворяться, что одежда не имеет значения, но это бред. Он изучал человеческую цивилизацию вот уже более десятка лет, он следил за людьми в их естественной среде обитания, он знал историю Земли Изначальной. Великая планета, колыбель этой жадной, хищной, неповторимой, яркой заразы, которая избрала самоименование “человек”.

Он прекрасно понимал, как важна одежда. Это эволюционный месседж, демонстрация собственного “я” и своего статуса, как птичье оперение или яркая раскраска ядовитых змей. Люди коммуницировали через одежду, демонстрировали свой социальный статус, намерения и предпочтения. Одежда была важна, особенно в его случае. Именно потому он уделял ей очень много внимания.

Его роскошные костюмы шили на заказ, так, чтобы они делали очертания фигуры максимально человеческой, скрывали гребни на спине, имели чёткую, притягательную линию. Надо всей его одеждой приходилось долго работать, но было это необходимо: он достаточно внимательно читал Лавкрафта, чтобы понимать “невыразимый ужас”, который вызывают у людей те, кто чужд им.

С другой стороны, он также хорошо знал, насколько людям нравится передавать характер и суть через животные черты. У всех мифических созданий всех религий присутствовали анималистические элементы — крылья, рога, хвосты. Что уж, детёныши людей по сей день смотрят четырёхмерные мультики, в которых животные ведут себя, как люди.

Его задача была выдержать этот баланс, избежать и эффекта “мёртвой долины”, и эффекта Инсмута. И он каждый день работал над этим с неизменной тщательностью одержимого.

Костюмы были его бронёй. Не главной, но одной из множества.

Следующим этапом был запах. В этом смысле у него всё несколько проще: его тело было изначально устроено так, чтобы поглощать ароматы окружающей среды и сливаться с ними. Однако и тут свои нюансы, потому что люди — теплокровные и млекопитащие, у них совершенно другие отношения с запахами. Там, где рептилии анализируют запах напрямую, у людей запахи во многом отсылают к рефлексам и бессознательному. Люди — рабы запахов, хотя (или потому что) не осознают этого.

Кого-то, кто не пахнет вообще, равно как и кого-то, кто пахнет неправильно, они воспримут плохо, сами даже не понимая, почему. Это эволюционно обусловленный момент. Потому парфюмы ему делают тоже на заказ, специальные, учитывая одновременно человеческую и его физиологию.

На выходе получается социально приемлемо.

Здание, в котором расположен его пентхаус, правительственное. Оно предназначено для военной и агентурной элиты, потому оборудовано соответственно. Ему не нужно выходить на улицу, чтобы попасть на работу: со всеми ключевыми точками, включая ту, где трудится он, подземный гараж соединён прямым тоннелем.

В 6-00 по стандартному времени он переступает порог Управления. Официально его рабочий день ещё не начался, но он бы с удовольствием прошёл сейчас в свой кабинет, чтобы погрузиться с головой в работу. Увы, перед тем осталась ещё одна утренняя обязанность, которую не отменят даже в силу текущих — сложных — обстоятельств. Это его самая нелюбимая часть дня, и он предпочёл бы этого избежать, но, к сожалению, это обязательное условие, на котором он может оставаться на работе.

Так что в 6-05 он слегка стучит костяшкой пальца по двери с табличкой “Доктор Сэмюэл Иэн”. И входит.

*

— Тана-Маари, вы уже здесь, — человек улыбается ему приветливо и чуть виновато, стоя в ожидании возле суперсовременной кофейной машины.

— Как и каждое утро, — Тана усилием воли подавил лёгкое раздражение.

Доктор Иэн не был виноват в их постоянных встречах. И, если уж на то пошло, был единственным психоаналитиком, с которым он вообще смог поладить. По поводу этого Тана испытывал некоторое чувство вины, потому что типичному представителю биоритмических “сов” Сэмюэлю из-за него приходилось вставать довольно рано и накачиваться кофеином. Но тут уж ничего не поделаешь: ни с кем другим он работать не мог.

Просто по сравнению с убийственно серьёзными, ухоженными, закованными в броню брендовых костюмов индивидами, весь вид которых буквально кричал “Я могу тебя вылечить”, доктор Сэмюэл (право, просто Сэм, что вы!) казался, как там принято говорить — глотком свежего воздуха? Хотя Тана отдавал себе отчёт, что дело не в глотках воздуха (который, строго говоря, он даже неглотал, потому что дышал кожей, а не лёгкими). Просто Сэмюэл с его зелёно-красными волосами, ярко выраженной кофеиновой зависимостью, чёрными ногтями и эпатажным поведением был в достаточной степени демонстративно-асоциальным, чтобы вызывать у Таны некоторое сопереживание. Сэмюэля терпели, потому что он был менталистом, гением и лучшим профайлером; но никто не был близок ему по-настоящему, что их определённо роднило.

Опять же, Тана был порождением другого мира. Он вырос там, где психоаналитики ещё назывались шаманами, жили вдали от остального племени, носили яркие перья в знак отличия и прекрасно умели обуздывать монстров, порождённых разумом…

А ещё, пожалуй, работали намного тоньше, честнее тех, в броне из костюмов.

Впрочем, к Сэмюэлю это не относилось. Из него получился бы неплохой, даже достойный шаман — что автоматически делало его отличным лекарем человеческих душ. Тана не удивился бы, узнай, что Сэмюэль повидал на своём веку огромное количество призраков и духов… даже если называл их как-то иначе.

— Ну наконец-то! — выдохнул Сэмюэль, хватая огромный кофейный стаканчик и жадно к нему припадая. — Утречко, чтоб его. Сколько вы сегодня спали, Тана?

Итак, игра начинается.

— Достаточно для моего организма, — Тана забросил ногу на ногу, слегка покачивая носком дорогих кожаных туфель. Ему пришлось удалить палец и все когти, чтобы иметь возможность носить такую обувь. Разрешение на эту операцию, к слову, у Сэма пришлось буквально выбивать — Тане даже пришлось вмешивать в эту историю начальство.

Сэм был категорически против.

Сэмюэль был большим поклонником идеи “будь тем, кто ты есть”. И сторонником запрета на серьёзные модификации тела для людей, имеющих задокументированные ментальные расстройства либо проходящих курс психоанализа.

Тана уважал Сэмюэля за это. Потому что Сэмюэль знал своё дело. Он был хорошим шаманом, он знал всё про обряды инициации, он понимал, почему люди меняют своё тело. И что дело никогда не в теле как таковом.

Тана всё это понимал. Но он не человек; никогда не был. И в его ситуации невозможно оставаться “тем, кто он есть”.

Он — лысая ящерица.

Он должен стать большим.

— Ну слушайте, — Сэм взъерошил свою милую цветную гриву… волосы. Свои волосы. — Вы же знаете, как играть в эту игру, Тана. Сколько часов вы спали?

— Два, — он решил округлить.

— Этого мало…

— Это достаточно — для моей физиологии.

— Вы пытаетесь убедить в этом человека, который наизусть знает все ваши физиологические характеристики?

Тана раздражённо лизнул воздух языком, но тут же остановил сам себя: подавлять этот рефлекс.

Всегда подавлять. Люди на это плохо реагируют.

— Я чувствую себя в достаточной степени нормально. К тому же, я действительно занят на работе.

Сэмюэль вздохнул.

— Тана, не поймите меня сейчас превратно, но… У вас огромный мозг. Очень, как бы так сказать, функциональный. Способный очень быстро адаптироваться и поглощать огромное количество информации. Но этому мозгу тоже нужен отдых, понимаете? Вы не можете так издеваться над ним — и не получить никаких негативных последствий.

— У меня всё под контролем.

— Вы ведь знаете, как настораживает эта фраза любого психоаналитика, верно?

Тана вздохнул и покачал головой.

— Право, Сэм, это бессмысленный разговор. Вы сами знаете, что у меня сейчас довольно много работы…

— Я знаю ваш рабочий график, Тана. Признаю, он сейчас действительно совершенно негуманен — но всё же не до такой степени, чтобы спать два часа в сутки.... И это я ещё верю вам на слово насчёт двух часов, не сверяясь с медицинским виртом.

Он снова рефлекторно выпустил язык.

Всё так, час и десять минут звучит определённо хуже, чем два.

— Я так и думал, — покивав, Сэм сделал длинный глоток из своего огромного кофейного стаканчика. — Хорошо, допустим. Расскажете мне, что делали вчера? Я знаю, что вы закончили работу в 20 часов по общему галактическому времени. Что было дальше?

Ну вот, снова по кругу.

— Провёл свою обычную тренировку. Поужинал. Уделил положенное время самообразованию.

— Какое именно время?

Вот же… Тано мог бы соврать. Но и Сэм много чего мог, например, напрямую подключиться к его медицинскому вирту.

— Часов пять, возможно.

— Возможно… И в чём же заключалось самообразование?

— Час — древние языки, час — история, час — искусство, остальное время — общая эрудиция…

Сэмюэль печально посмотрел на свой стаканчик с кофе.

— Тана. Вы ставите меня в положение, которое мне крайне неприятно. Но факт остаётся фактом: вы должны прекратить делать это с собой.

— Делать с собой что? Образование? — Тана бросил в бой ехидство, потому что других козырей у него, по правде, не было. — Разум всегда должен учиться. Это полезно.

— Базово да. Но знаете, любую хорошую идею можно превратить в ужасную, просто доведя её до крайности. История человечества имеет множество тому доказательств.

Тана на это только пожал плечами.

— Я в порядке.

— И эта фраза тоже звучит совсем не настораживающе… Тана. Я могу ошибаться, но почему-то мне кажется, что древние языки вот прямо сейчас, когда вы по двенадцать-четырнадцать часов работаете на благо Секретной Службы — не самый приоритетный вопрос. Скажете, нет?

— Вы знаете, что моё развитие — тоже часть работы. Долгосрочной и важной.

— Давным-давно выполненной.

— Чушь. Моя задача — стать живым доказательством того, что…

Он запнулся. Захотелось зарыться в песок, нежный, фиолетовый, ласкающий кожу. Или нырнуть под воду, поплавать час или два, не выбираясь на поверхность. Инстинкты… Он подавил их усилием воли.

Рано или поздно ему придётся говорить это вслух перед миллионами, миллиардами людей. Отвечать на каверзные вопросы журналистов, читать уничижительные комментарии на форумах, столкнуться с той волной ненависти, которую порождает человеческое неприятие.

Там не будет песка, чтобы зарыться. Собственно, больше нигде неттогопеска: на его планете уже проведена терраформация, и ничего не осталось от его мира. От мира “лысых ящериц”, как их походя обозначили в бортовом журнале люди.

Им казалось, наверное, что это очень остроумно.

— ..Моя задача — стать доказательством того, что мы, тараи-монто, были разумны, — закончил он твёрдо. — Что у нас был… мог бы быть шанс стать высокоразвитой цивилизацией. Изначально мне и сохранили жизнь, чтобы я стал живым примером…

— Хватит! — неожиданно рявкнул Сэм.

Он выглядел злым, неуравновешенным. Это было странно.

Тана лизнул воздух, теперь уже специально.

Человек пах злостью, беспомощностью, и чем-то ещё… Непонятным. Будто бы горем.

— Сэмюэль? — позвал Тана осторожно. — У вас всё в порядке? Просто… скажем так: если у вас что-то случилось, мои нынешние возможности весьма и весьма…

Сэм фыркнул.

— Вы у меня случились. А ещё — упрямая сука, которой не жаль ни себя, ни других.

Тана, забывшись, удивлённо моргнул внутренними веками. Зная подноготную ситуации, ему не так уж сложно было сложить два и два.

— Вы поссорились с леди Авалон? Из-за… меня?

— Не из-за вас, — Сэмюэль зло скривился. — Не берите вину на себя, даже вербально. Просто я сказал ей, прямо и не стесняясь в выражениях, что думаю обо всей этой идее с “доказательством разумности”.

У Таны внутри всё заледенело.

— Она ведь не отменит?..

— Нет. Хотя, видит космос, стоило бы. Если не отменить, то хотя бы притормозить со всем этим. Но ей нужны фигуры на доске, чтобы сожрать чужого ферзя. И плевать на цену.

Тана, забывшись, зашипел, но тут же вернулся к человеческой речи.

— Это нормальная цена, Сэмюэль. Я — доказательство разумности…

— Вы — разумное существо, профессионал своего дела, гений. А ещё — мой пациент и, смею верить, друг. Не сводите себя к доказательству. Не подводите под это все знаменатели. Впрочем, даже если вернуться к трижды проклятым доказательствам… Тана, когда вас взялись социализировать, никто всерьёз не рассчитывал, что вы хотя бы освоите человеческую речь. Вы давным-давно выполнили план, перевыполнили его. Никто в здравом уме не усомнится в вашей разумности…

— Я должен соответствовать самым строгим критериям.

— Вы никому ничего не должны, Тана. Вы стали жертвой ужасного преступления, и вы никому ничего не должны доказывать. Жертва не должна ничему соответствовать, доказывать, что достойна жалости. Это нездраво и…

— Это — правило вашей расы, — резко ответил Тана. Его гребень распрямился, прорывая идеальный костюм. — Вы лжёте себе, если не понимаете этого. Выслепы, если не понимаете. Ваша раса устроена так: вы бросаетесь на слабость, почуяв кровь, вы готовы оправдать любое насилие, прикрывая это любым удобным предлогом, вы готовы цепляться за самую бредовую ложь, чтобы не поколебать своих убеждений!.. Именно потому я должен быть идеальным доказательством. Я должен соответствовать! Почему вы не можете понять чего-то настолько простого?!

— Но вы не будете, — сказал Сэм тихо. — Вы никогда не будете соответствовать, что бы ни делали. Поймите и примите это.

Тана чувствовал себя довольно некомфортно.

Не то чтобы этот разговор был неожиданностью — он назревал давно, по правде. Сэмюэль пытался всячески повлиять на Тано, чтобы тот “перестал делать это с собой”. И, в принципе, сейчас Сэм был честен. Но такого рода честности Тана, наверное, всё же не ожидал.

— Вы никогда не будете соответствовать, — повторил Сэм, — соответствовать невозможно.

Тана снова моргнул внутренними веками. Сэм отсалютовал ему стаканчиком с кофе.

— То, что вы сказали раньше, про жажду крови и человеческую жестокость — правда. Это не вся правда о человечестве, конечно. Даже не половина её. Но всё же правда — в некотором печальном, кровавом, грустном смысле.

Тана кивнул. Ему бы и не пришло в голову с этим спорить.

Он мог отрицать многое, но не величие человеческой цивилизации, тех непостижимых высот, которых она достигла. Самым ужасающим и поразительным в людях было то, как деструктивное уродство сочеталось в них с непостижимой красотой, как соседствовали в них животная примитивность и высота отточенного разума.

Тана не мог в полной мере постичь это противоречие. Он не был уверен, собственно, что хоть кто-то из людей способен это постичь. Ему только было интересно: пришли бы когда-либо его соотечественники к этому противоречию? И какой бы могла стать их цивилизация?

Но правда в том, что ему никогда не узнать ответа на этот вопрос.

Сэм печально улыбнулся, как будто понял, о чём думал Тана; впрочем, может, и правда понял.

Как уже было сказано, Сэм был хорошим шаманом.

— Я веду к двум простым тезисам, которые вы должны принять, чтобы двигаться дальше в относительно здравом рассудке. Первый: вы не можете соответствовать. Второй: вы и не должны. Только переступив через эти две ступеньки, вы сможете пойти дальше.

Тана невольно приподнял гребешки, которые в спокойном состоянии были прижаты к его голове.

— Мне кажется, я уже объяснял вам, почему это так важно.

— Объясняли. И были экспрессивны и убедительны. Но, возможно, теперь моя очередь? Позволите?

Это невежливо, подумал Тана. Нужно по крайней мере выслушать.

— Разумеется.

— Вот и хорошо, — Сэм улыбнулся. — Начну относительно издалека, уж простите. Знаете, моя докторская по клиническому психоанализу называлась…

— “Взгляд Медузы Горгоны. Виктимблейминг и грани его проявлений”. Я читал.

— Правда? — кажется, он удивился вполне искренне.

— Это даже немного обидно, — заметил Тана. — Я вполне способен понять, о чём там написано.

— Не в том дело, — отмахнулся Сэмюэль. — Просто не знал, что работа есть в публичном доступе.

Что же, это и впрямь немного неловкий момент, признаваться в котором не хотелось. Но лгать шаманам — пустая затея.

— По правде, я воспользовался своим положением. В работе на Тайную Службу есть ряд своих преимуществ, знаете ли.

— Вы воспользовались возможностями Тайной Службы, чтобы прочестьмою докторскую? — Сэм был не то в ужасе, не то в восторге.

— Да. Небольшое должностное преступление. Но в оправдание своё должен сказать, что, во-первых, я нашёл вашу работу действительно занимательной, во-вторых, было бы странно не прочесть нечто, написанное… некоторым образом знакомым мне существом. Мне интересно было заглянуть в ваши мысли.

Сэм склонил голову набок.

— Вы никогда не упоминали об этом раньше.

— Не думал, что это нуждается в упоминаниях. Просто ещё несколько часов самообразования, — Тана не стал говорить, что все работы Сэмюэля у него хранились на личном вирте и изредка перечитывались. Возможно, это могло бы быть понято неправильно… или правильно. Как знать, что хуже.

— Вот как, — прищурился Сэмюэль. — Мы ещё поговорим об этом, но — позже. Пока что я хочу вернуться к Медузе Горгоне.

— Скорее всего, сцена её убийства — символ победы патриархальных культов над матриархальными. Что, впрочем, вы и сами знаете.

— Да, я знаком с теорией Единого Мифа. Но вы знаете и я знаю, что воплощения архетипов Великой Богини или Многоликого Героя — не то, о чём я хотел бы поговорить прямо сейчас. Что, впрочем, вы и сами знаете, — Сэм послал ему иронично-насмешливую улыбку.

Тана вынужденно кивнул.

Не то чтобы он прямо горел желанием, но, похоже, этого разговора не избежать.

— Я хотел поговорить о жертвах, Тана. Точнее, о гранях виктимблейминга и синдроме выжившего. Который в вашем случае имеет ужасающе буквальный смысл.

Тана хотел спрятаться в песок.

Песка не было.

Приходилось сидеть и слушать.

— Я хочу донести до вас одну вещь. Знаете, желание после травмирующего события вернуть контроль над собственной жизнью нормально. Это стадия выздоровления. Но, к сожалению, иногда это доходит до крайностей и перерастает в патологию. Жертва пытается вернуть себе власть, обезопасить себя, в итоге превращая это в манию. А ещё в некоторых случаях это переходит в попытку, успешную или не слишком, полностью сломать себя — и хорошо если потом собрать заново. “Со мной-прошлым это случилось, потому что он был…” Дальше подставляйте нужное. Глуп? Доверчив? Слаб? Неуклюж? Сказал не то? За всю свою карьеру я слушал очень разные варианты. И ни один из них на самом деле не был ни на йоту близок к правде.

Тана с трудом подавил иррациональное раздражение.

— И в чём же была правда?

— Базово? Правда в том, что кто-то, кто был на тот момент сильнее, решил сделать это с ними. Причины? Оказались не в то время и не в том месте. Увлеклись не тем человеком…

— …жили не на той планете, мешая добывать полезные ископаемые, — закончил Тана.

— Именно, — по лицу Сэма скользнула тень. — Или стали контрольным экземпляром для изучения. Вариантов бесконечно много, к сожалению. Но объединяет их одно: это не зависело от ваших действий и бездействий, талантов и взглядов, одежды или поведения. Повод бы нашёлся. Я повторял это тысячу раз, и, боюсь, повторю ещё…

— И солжёте, — резюмировал Тана. — Ради блага, но всё же солжёте.

— Не солгу.

— Бросьте. Будь мы более развиты, будь мы готовы, сумей мы…

— Реальность не знает сослагательного склонения.

— Верно. Но у меня — у меня единственного — есть шанс всё переиграть. Говорить за всех тех, кто замолчал навсегда. И я его не упущу.

— У вас есть шанс жить.

— Вот я и живу.

— Не похоже. Это похоже на что угодно, но не на жизнь.

Тана слегка засвистел, что было самой близкой аналогией смеху, на которую он был способен.

— Но а как ещё? Я — последний.

Сэм побарабанил пальцами по подлокотнику.

— Последний человек на Земле сидел в комнате... — протянул он.

— И тут в дверь постучали? — закончил Тана.

— Да.

— Как же. Самый короткий страшный рассказ на свете.

— Он не страшный. Точнее, он был страшным в ту эпоху, когда был написан. Теперь же он где-то между страхом и надеждой. Всё зависит от того, кто за дверью.

— И кто же?

— Прямо сейчас? Я. Я стучу, — сказал Сэм. — Я стучу в вашу дверь. И только вам решать, какой жанр будет у этого рассказа.

Странная игра.

Цепляющая до самого нутра.

Тана покачал головой.

— Я тоже люблю Брауна, как и всех фантастов ранней космической эпохи. Но это не важно. Я — последний. Вы должны понимать, что это значит.

— Да. Это значит, что вы, вопреки всему, живы.

Ох, нет, Тана не хотел больше этой ерунды.

У него была идея получше.

— Это значит, что вы могли бы написать обо мне.

— Что, простите?

— Научную работу, — прищурился Тана. — Или даже научно-популярную. О синдроме выжившего пишут многие, в послевоенное время это почти банальность. Но вы могли бы быть первым, кто напишет о синдромеединственноговыжившего. Это принесло бы вам известность. Довольно скоро я стану информационным поводом, так что…

Стаканчик полетел в стену.

В комнате стало тихо.

— Вы не доказательство, — почти прошипел Сэм. — Не лабораторный эксперимент. И уж точно не грёбаныйинформационный повод, на котором я хотел бы нажиться.

Тана, не удержавшись, снова лизнул воздух языком. Эмоции, которые испытывал Сэмюэль, иррационально казались ему вкусными.

Сэм неожиданно фыркнул, откинулся на спинку кресла и прищурился.

— Вы сделали это специально, — заметил он.

Сэм всегда был умным.

— Не знаю, о чём вы, — расширил зрачки Тана. — В любом случае, наше время на сегодня истекло. Мы встретимся завтра.

Сэмюэль покачал головой.

— Возможно, вам нужен другой врач.

— Чушь, и мы оба это знаем, — Тана на прощание махнул гребнями, открывая уязвимый позвоночник. Он знал: Сэм, в отличие от остальных людей, точно поймёт этот жест. Уже на пороге Тана обернулся. — И да, подумайте насчёт книги. Если я верно понимаю планы леди Авалон, книга предполагается в любом случае: это часть неизбежной инфокомпании. И будет лучше для меня, если ею займётесь вы.

Сэм медленно покачал головой, со странным выражением глядя на него.

— Будет больно, — заметил он, не уточняя, кому именно.

— Да, будет, — глупо отрицать. — И всё же — я прошу. Именно потому, что вам будет больно вместе со мной. Знаю, что это эгоистично, но позволяю себе эту наглость. Подумайте, пожалуйста, над ответом. До завтра, Сэмюэль.

Дверь закрылась за ним с мягким шипением.

*