Глава 9 Где работа находит работника
Поиск работы — мероприятие куда более ответственное, чем женитьба, а потому и подходить к нему следует с большей серьезностью, ибо тут развод будет стоить дороже…
К старой усадьбе на сей раз отправились с тетушкой. Точнее, она-то собралась, а вот я увязалась следом, а уж за мной и Васятка, заверивший, что ему от совсем-совсем поздоровело. Настолько поздоровело, что оставлять его без присмотра никак неможно, ведь не усидит же ж. Мы с теткой переглянулись, и она вздохнула лишь, сказав:
— Причешись хоть, неслух.
Васятка, радый, что даже уговаривать не пришлось, спешно поплевал на руки и пригладил рыжие свои вихры.
— Чего? Я ж не баба, — сказал он. — Я и так красивый.
Тетка фыркнула.
И положила в корзину еще головку козьего сыра и хлеба половину.
— А то голодный, небось, — пояснила она.
Я же усовестилась. Самую малость. Оно-то, может, и взрослый человек, а все одно нехорошо гостя не уважить. Не по-нашему.
Так и шли.
Сперва тетка с корзиной, которую она несла с легкостью, будто бы весу в этой корзине и не было вовсе. Хотя одна крынка с молоком сколько потянет! Следом я, думая, а на кой, собственно говоря, мне это и надобно? За мною Васятка. Он-то радостный, вприпрыжку скачет, успевая головой крутить и комаров гонять. И уже минув остатки ограды, которые отчего-то заставили тетку поморщиться и головой покачать, я поняла: не следовало сюда соваться.
Вот не следовало!
— И вы это серьезно?! — знакомый до боли голос заставил меня отступить. И нога угодила в ямку, я покачнулась, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но все-таки села в колючий куст мутировавшей полыни.
Обыкновенная, она всяко помягче будет.
И без колючек.
Над полынью тотчас взметнулось облако мошкары, тоже наверняка мутировавшей, а потому к заговорам ведьминым безучастной. Васятка замахал руками, а тетка… оглянулась и вновь головой покачала. Нахмурилась даже.
— Марусь? — Васятка протянул мне руку. — Ты чегой?
— Ничегой, — отозвалась я, из куста выбираясь.
— Я вам кто? Прислуга?! Кухарка?! — продолжала верещать Верещагина. Все-таки редкий случай, когда родовое имя весьма характеру соответствует. — Да я… я… жаловаться буду!
В ответ раздался бубнеж, отчего-то на редкость виноватый.
И некроманта стало по-настоящему жаль.
Жаловаться Верещагина любила, и как любой нормальный человек в деле любимом достигла немалых высот. А с учетом Олечкиной родни, жалобы эти…
…я даже поняла, отчего Евгений Антонович когда-то не пожелал связываться с этими вот. Поняла, но… не простила.
— Да я…
— Дура, — пробасил кто-то словно бы в сторону, после кусты, не те, из которых я выбралась, а другие, затрещали, закачались и из них выбрался Важен Игнатов. Он едва не столкнулся с теткою, которая вроде бы и с места не двинулась, но неким непостижимым образом убралась с Игнатовского пути. И только тогда нас заметил.
Подслеповато сощурившись — все знали, что со зрением у Игнатова беда и очки бы ему носить надобно, раз уж коррекцию делать не желает, да он уперся и все тут — Важен остановился. Ноздри его раздулись. Лоб пошел складками, намекавшими, что где-то там, во глубине черепа, идет мыслительный процесс. Огромная ручища поднялась и голову огладила.
Гладко выбритую голову.
— Марусь? — несколько неуверенно произнес Игнатов. — Это ты?
— Это я, — вздохнула я, понимая, что убегать поздно.
От Игнатова вообще убежать тяжело, он, несмотря на огромные размеры свои и кажущуюся неповоротливость, был быстр и ловок.
А как иначе-то?
Мастер спорта, кандидат в сборную и чего-то там еще.
— Марусь! — взревел Игнатов радостно и сгреб меня в охапку, я и пискнуть не успела. — А я думаю! А ты тут чего, Марусь?
— Я тут живу… — попыток вырваться я не делала.
Ученая.
Важен… он добрый, но с другой стороны у него рефлексы. А потому повисла в крепких объятьях старого… друга? Нет, друзьями мы никогда не были. Ни с ним, ни с кем бы то ни было еще в университете. Так, приятели. Пару раз болтали, еще несколько — встречались на обычных студенческих тусовках.
— Живешь?! О… а мне сказали, что ты того… — Важен разжал объятья. — Домой поехала. Поступать не стала… а чегой? Ты ж хотела в аспирантуру.
Я отвернулась и часто заморгала. Вот ведь. Кажется, была обида и… была и ушла, сгинула, как не бывало. Пережита. Принята. И позабыта, оставлена там, в Москве.
А она вот…
Взяла и вернулась.
— Молодой человек, — строго произнесла тетушка, и Важен смутился, тотчас руки за спину убрал, как показалось, поспешно даже, а еще вытянулся в струнку. — Весьма рада знакомству…
И на меня глянула.
— Это… Важен… Игнатов. Извини, по батюшке не вспомню.
Не принято оно как-то в студенческой среде.
— Важенович я, — прогудел Важен и опять рукой по черепу провел. — У нас в роду… все старшие сыновья одно имя… ну, не одно, каждому свое, только…
Он окончательно сбился. Смутился. И замолчал.
— А это Акулина Никифоровна, моя тетушка, — сказала я, подумывая, можно ли уже откланяться или еще рано?
— Рада знакомству, — тетушка протянула руку, и Важен меня удивил.
Он эту руку принял, осторожно, будто стеклянную, а после наклонился и поцеловал. И тетушка слабо улыбнулась, коснулась бритой головы и сказала:
— Приходи ко мне, с глазами надо что-то делать.
— Так… — Важен отрицать не стал, лишь пожал плечами. — Чего тут сделаешь? Мне целитель так и сказал, что ничего-то не сделаешь…
— Целитель, может, и не сделает, а ведьма попробует.
И вновь Важен поклонился.
Вот ведь… он и Мегере нашей, которой боялся до дрожи в коленках — впрочем, все у нас её боялись — не кланялся. А тут…
— И позаботьтесь… — вновь донеслось из-за кустов. Важен вздрогнул.
А тетушка приподняла бровь.
— Олька разоряется…
— Чего опять? — вот с кем у меня совершенно не было желания встречаться, так это с Ольгой Верещагиной.
— Ну… Николаев… он мужик нормальный. Конкретный. И в экспедициях бывал… и вот… предложил, чтоб за порядком по очереди следили, ну и кухарили тоже, — пояснил Важен, и мятое изломанное ухо его нервически дернулось. — А эта разошлась, будто её одну поставили… мол, раз утянули её в этакие дебрищи, то пусть о комфорте заботятся.
— Понятно.
Действительно. Как-то неосмотрительно было со стороны кандидата некромантических наук предлагать Олечке этакое непотребство.
Где она, а где кухарство?
Я даже мстительно улыбнулась, пока тетушка не сказала:
— Идемте… молодой человек, не окажете ли любезность? — и Важену корзинку свою протянула, которую тот подхватил тотчас. Дернулись крылья носа, и губы растянулись в улыбке.
— Молочко… — прогудел Игнатов. — Я молочко люблю…
— Вот приходите с глазами своими, там и молочком напою.
Тетка двинулась к усадьбе, и я подумала было, что это знакомство вполне может состояться и без моего участия, но была подпихнута в спину твердою Важеновой рукой.
— Там и Синюхин, — сказал он предовольно. — Ты ж его того…
Вот ведь не было печали. Я покосилась на кусты, раздумывая, что, если нырну туда, то отделаюсь лишь подранной одеждой и парой царапин, зато самолюбие нисколько не пострадает.
— Не дури, — Важен остановился и вперился в меня своим тяжелым взглядом, про который говорили, что он людей парализовывает. — Нехорошо от противника бегать.
Ему, может, и нехорошо, да только я-то не боец.
Ведьма.
Обыкновенная.
Даже без диплома, вместо которого лежит где-то в заветной шкатулочке справка, что эта самая ведьма на протяжении пяти лет старательно слушала лекции и даже на семинарах появлялась. А вот дальше…
Я раздраженно ущипнула себя.
Не помогло.
Дорожка вильнула и вывильнула из кустов аккурат к старой усадьбе. Правда, на сей раз подошли мы со стороны, и я видела не столько остатки стены, слегка пострадавшей от некроманта с его любовью к науке, но и древние ступени парадного входа. Сквозь них проросла березка, с виду чахленькая, но с мрамором она управилась споро. Чуть дальше, на прежнем месте, виднелся лагерь. К палатке добавилась еще пара, переносных, ярко-оранжевых и прочно вцепившихся в землю костылями. К старенькому уазику присоединился лощеный грузовичок, крытый тентом, и несколько машин.
Я узнала ярко-желтый «Купе» Верещагиной, как и слегка проржавевшую «Ладу» Синюхина. Да и черный джип Важена нисколько за прошедший год не изменился, разве что здесь казался еще более огромным. И рядом с ним Верещагина выглядела совсем уж тощей.
Она стояла, скрестив руки на груди, вперившись гневным взглядом, правда, не в некроманта, но в Акима Анисимовича, которого я уж точно не рассчитывала здесь увидеть.
Тот мялся.
Смущался.
Потел. То ли от смущения, то ли от жары. Все-таки лето.
И парит.
А он по обыкновению своему в костюме-тройке. И в котелке, который, правда, снял и прижал локотком к пухлому боку.
— И вправду… — голос Акима Анисомовича был тих и полон печали. — Николай Егорович… что ж вы… и в самом-то деле… где это видано, чтобы люди столь достойные тратили свое время… на всякие глупости. Тем более… бюджет полагает… можем, думаю, выделить ставку… на кухарку.
Он договорил и отер пот со лба.
— Кухарку? — некромант был мрачен. Со вчерашнего приключения он оправился, и теперь стоял, тоже скрестивши руки на груди, правда, в отличие от Верещагиной, позе его не доставало той выверенной красоты, которая достигается путем упорных тренировок перед зеркалом. — Кухарку?!
И от тихого этого голоса у меня по спине мурашки побежали.
— Конечно! — кажется, Аким Анисимович несказанно обрадовался этакой удачной на его взгляд идее.
— Кухарку?
— Естественно! Кого-нибудь из местных, кто бы приходил и… не знаю, готовил, что ли? В конце концов, у вас и без того работы хватает?
Некромант скривился, будто кислого молока хлебанул.
— То есть… — еще тише проговорил он. — Мою заявку на приобретение низкопотокового анализатора отклонили, поскольку на факультете недостаточно финансирования, а на кухарку оно нашлось?
Аким Анисимович засопел.
— Ладно, допустим анализатор… анализатор дорогой. Но на ставку лаборанта? Тоже нет финансирования? А на кухарку…
— Дорогой, — Аким Анисимович стрельнул взглядом на Верещагину, что продолжала изображать из себя прекрасный статуй, и заговорил быстро. — Я понимаю, что все произошло несколько неожиданно…
— Экспедиция эта… мало того, что меня отправили нянькой к…
— …и вы имеете право негодовать…
— …вместо того, чтобы профинансировать нормальное исследование. Ваш университет давно уже превратился…
— …однако, уверяю вас, все вопросы можно решить.
А Синюхин, выглянув из-за плеча Олечки, заметил нас.
Меня.
И смутился.
Покраснел. Отступил, отвернулся даже, пусть и ненадолго. Вот ведь… а я… я ведь всерьез думала, что у нас любовь, та самая, которая настоящая, которая одна и на всю жизнь.
Дура, что и говорить.
— Мягче надо быть, Николай Егорович, мягче… гибче… а вы пока не совсем освоились. И я готов помочь… вам… всем нам…
— Чудесно, — некромант руки расцепил. — Стало быть, кухарка… и когда на неё выделят… финансирование? Это ведь не так просто, верно? Я же знаю. Мне говорили. Сперва надо подать заявку, обосновать траты, согласовать их с проректором по финансовым вопросам, затем с другим… который за персонал отвечает. Ректорскую подпись поставить. И бухгалтерию не забыть. Ах да, еще ведь и кадровая служба имеется, которая обязательно в двухнедельный срок займется подбором персонала. Объявят тендер или как там…
Кажется, он издевался.
Определенно, издевался. И проклятье, мне это нравилось! Нравилось смотреть, как мнется, краснеет, наливается дурной силой Аким Анисимович, как сдерживает он свой гнев, ибо кандидат некромантических наук — определенно не какая-то там студентка пятого курса, пытающаяся добиться справедливости.
Хмыкнул Важен.
А я потупилась, чтобы никто-то, даже Синюхин, знавший меня, что облупленную, не заметил этой вот улыбочки. Справедливость? Может, и не самая справедливая, но какая уж есть. И проклятье, в этот момент я фактически любила некроманта.
— Ну что вы… ни к чему бюрократию разводить, — Аким Анисимович ручками махнул. — Сделаем проще… я оставлю наличные, потом попрошу, чтобы премию выписали на эту сумму. И все-то. Конфликт исчерпан.
— Надо же, оказывается, и так можно.
— По-всякому можно, — Аким Анисимович окончательно успокоился. — По-всякому, дорогой наш Николай Егорович… и чем раньше вы это поймете, тем легче нам всем будет жить.
Лично мне в этих словах почудилась угроза.
Правда, додумать я не успела, ибо взгляд проректора по научной работе остановился на тетушке. И на мне. И во взгляде этом полыхнула такая радость, что аж прямо спрятаться захотелось, если не в кусты, то хотя бы за Важена.
— Вот! — Аким Анисимович радостно потер руками. — Видите! Есть тут люди! Вы из деревни, верно?
И к тетушке моей подскочил, проявивши неожиданную для немалого веса своего прыть. Надо сказать, что был Аким Анисимович человеком до крайности солидным, правильно округлым и весьма озабоченным сохранением, как этой округлости, так и общей солидности.
— Из Лопушков мы, — сказал Васятка, разглядывая проректора превнимательно, и даже уши от этой внимательности зашевелились. Я на всякий случай прихватила братца за шиворот клетчатой его рубашки. А то мало ли… Васятка, конечно, существо в высшей степени мирное. Но случается у него людей невзлюбливать. Вот, чую, Акима Анисимовича он и невзлюбил.
— Лопушки… — скривилась Верещагина.
И на меня покосилась.
— Лопушки, — тетушка обвела лагерь взглядом. — Как понимаю, у вас возникли некоторые затруднения…
— Именно, любезная, именно… и не могли бы вы…
— С превеликой радостью, — тетушка склонила голову. — Кухарка, стало быть?
— Именно… кто-то, кто бы взял на себя труд готовить… всего-то для четырех человек… из наших продуктов. Или, если будет нужда докупать что-то, то само собой за отдельную плату…
— И сколько предлагаете?
Тетушка глядела на Акима Анисимовича преласково.
А у меня зачесались плечи. И… и она же не собирается?
— Так… две тысячи в день? — сказал вдруг некромант. — Верно, Аким Анисимович? Тогда получится как раз по средней заработной в пересчете на месяц если.
Аким Анисимович явно хотел возмутиться, ибо где это видно, чтобы какой-то кухарке платили этакие деньжищи. Но глянул на Верещагину, на Николаева, на… всех. И кивнул.
— Само собой…
А плечи зачесались сильнее. Просто-таки засвербели со страшною силой, предупреждая, что вот-вот случится что-то этакое, непоправимое.
Васятка и тот дышать перестал.
— В таком случае…
— Надеюсь, ваша родственница не откажется, — перебил тетушку некромант и для верности ткнул в меня пальцем. — Как понимаю, ей все равно заняться нечем…
От возмущения рот у меня открылся.
И закрылся.
Из горла вырвался сдавленный сип, а Аким Анисимович радостно хлопнул в ладоши:
— Вот и замечательно! Вот и чудесно…