Глава 12

В один из вечеров мой благоверный решает устроить сюрприз. За детьми присмотрит бабуля. Он отвозит их к ней. А сам возвращается, с кучей разных пакетов.

— Это что? — говорю.

— Это, — он демонстрирует мне фирменную надпись, название сети ресторанов, — Решил взять с собой! Устроить ужин на двоих. Ну, как-то отвлечься от дел, от забот.

Я так и застываю с приоткрытым ртом у дверей своего кабинетика:

— Юр… — несмело бросаю, — А зачем?

— Ну, что значит, зачем? — доносится из кухни, — В смысле, почему не повёл в ресторан? Потому, что знал, что откажешься! Какая-то ты капризная стала в последнее время. Вот я и решал тебя дома поймать. Дома ведь ты не отвертишься?

Он смеётся. Сам в «рабочем» костюме. Я так называю его деловой. Он же директор. Правда, часто пропадает на производстве. Любит сам контролировать!

Эта фабрика мебели «Эль-Шарм-Дэкор» досталась ему от отца. Тот всю жизнь столярничал. А потом стал возить мебель из-за границы, вместе с братом, дядькой Юркиным. А потом дядька от дел отошёл. Сын подрос. То бишь, Юрка. И сам стал вникать в дела.

Он с малых лет наблюдал и учился. Потом окончил институт деревообработки, а преддипломную практику проходил у отца на фабрике. Затем ещё наверстал в плане бизнеса, окончил курсы управления малыми предприятиями. И получился крутой бизнесмен!

Помню, его напор, когда меня «окучивал». Как пыль в глаза любил пускать! Как щеголял своим статусом. Как ни приедет на тачке, букет лежит на переднем сидении. Обязательно розы. И всегда разных цветов.

Как водил по ресторанам. И говорил:

— На цену не смотри!

А как заведёт в магазин ювелирный, то сразу с порога:

— Выбирай, что хочешь.

А потом папа умер. Юркин отец. И он сдулся мгновенно. И мне стало так жалко его. По-человечески жалко. Я поняла, что для него отец был не просто опорой, а всем фактически.

И мне захотелось… Не знаю! Его заменить?

— Катён, помоги, а? Где у нас эти… Ну, как их?

— Салфетки? — я захожу на кухню, где Юрка уже вовсю орудует, сбросив пиджак, — Господи, зачем ты столько набрал?

— Ну, мясо к вину. Паста к рыбе. Белое, красное! Чтобы выбор был.

Он закатал до локтя рукава рубашки, и разложил по тарелкам еду.

Я берусь помогать. Раз уж так вышло. И мысленно готовлюсь к обороне. Ведь знаю, что за всем этим последует? Для чего он затеял весь этот сыр-бор…

И всё-таки, я переодеваюсь. Не в платье, конечно. В смысле, не в вечернее платье. А в элегантный халат. Есть у меня такой один! В пол. Мягкий трикотаж, с пояском. И отделкой кружевом. Под халатом сорочка, кружевные края которой соблазнительно торчат в его вырезе.

Юрка то и дело ныряет туда ненасытным взглядом. И насыщается пока только едой.

— Ну, что, ты подумала? — говорит.

— О чём? — хмурюсь.

— О нашей поездке, — улыбается он, — Куда хочешь? Мальдивы, Куба, Бали? Может быть, Бора-Бора? А что? В прошлом году наша фабрика выдала лишку, так что могу себе позволить свозить жену отдохнуть.

— С чего бы ты так расщедрился? — не выдерживаю.

— Да с того, Кать! — берёт он бокал, — Жизнь проходит. А что я всё работаю, да работаю. И ради чего? Нет, ну ясно! Ради детей. Ради их будущего. Но всё-таки. Ведь надо и о себе немного подумать? Ты не согласна?

— Согласна, — киваю, и тоже беру свой бокал.

Одним ужином дело не ограничивается. Что вполне естественно! Коростелёв включает свой музыкальный центр. Он у него ещё со времён юности. Такой, старинный, с крутящейся платформой для дисков, и подсветкой изнутри. Что даже никакой светомузыки не надо.

Огоньки переливаются в такт мелодии. Хрипловатый певец поёт что-то, скорее всего, о любви.

— Позвольте вас пригласить? — подходит он, плотоядно меня оглядев.

Я вкладываю свою руку в его, а вторую кладу на плечо. Оно крепкое, горячее… И пытаюсь забыть! Изо всех сил пытаюсь не думать. Ни о его малолетней любовнице, ни об Андрее.

Голова начинает кружиться, когда он баюкает в танце. Легко и неспешно. Хорошо!

— А помнишь наш танец свадебный? — шепчет Юрка.

— Я помню, как ты наступил мне на платье, и мы с тобой завалились у всех на глазах, — говорю. Даже сейчас стыдно вспомнить!

— Ну, и что? Зато было смешно, — усмехается он, обжигая дыханием щёку.

— Юр… — начинаю, — А ты…

— Ммм? — опускает глаза и чуть отстраняется.

Под его пристальным взглядом я не могу озвучить этот вопрос, что уже столько времени вертится на языке. «Ты изменяешь мне?», «Что ты делал в Орле?», «Признайся, ведь ты же не в Дракино был?».

Всё это так и остаётся у меня в голове, когда Юрка целует. Так нежно и так любовно. Что мне на секунду мерещится… Всё это был дурной сон! Ну, за исключением ночи с Андреем. Тот сон был вполне эротический.

— Я люблю тебя, Катька, — его руки сжимаются на талии.

Он продолжает «меня танцевать», но в то же время подталкивать к дивану. Он у нас длинный, угловой. На нём вполне можно заняться любовью. Что мы и делали множество раз.

Я пытаюсь не думать ни о чём. Просто сейчас нужно отключить все воспоминания и все мысли разом. Есть только я и мой муж. Он — мой муж! Мой любимый, единственный. И я хочу быть с ним. У нас всё впереди. У нас дети. И мы скоро поедем на море вдвоём…

Юрка валит меня. Точнее, осторожно опускает, поддерживая за талию. И целует в шею, туда, где бьётся пульс. Так отчаянно бьётся! И он это чувствует. И принимает это как комплимент своей обезоруживающей харизме.

— Катя, Катёнок, — пытается он развязать поясок, — Да что здесь? Ты специально его завязала так крепко, а?

Я помогаю ему нащупать кончик. И вот, полы моего халата уже раздвигаются в стороны. Подставляя меня его взору. На мне только трусики. Так что соски проступают сквозь ткань. Он сквозь ткань наклоняется к ним и кусает.

Я жмурюсь! В глазах темнота. Но даже сквозь эту темноту я вижу другого мужчину. Андрея. Его светловолосую голову, склонённую над моим голым телом. Его рот, обхвативший сосок…

Я впиваюсь руками в рубашку Коростелёва. Он вынимает её из штанов, раздевается, глядя на то, как я лежу под ним, почти полуголая.

— Катька, ты такая красивая, — говорит.

Вот опять! Его голос. А слова не его. Они чужие, эти слова…

Он наклоняется, трогает, мнёт и целует. Я жмурюсь, сцепив зубы, терплю.

— Расслабься, Катюш, — просит он, поддевая мои трусики и стягивая их с меня, — Ты чего такая зажатая?

Я сглатываю:

— Просто… Наверно, давно не пила…

— А давай я расслаблю тебя, поласкаю? — он трогает меня между ног. А там, видимо, сухо? Я даже чувствую, как его пальцы касаются, мнут, теребят, пытаются выдавить из меня хотя бы капельку влаги.

Я машу головой:

— Нет, не нужно. Я просто… У меня, вероятно, молочница. Так врач сказал. Давай, если хочешь, со смазкой. У меня там, в тумбочке, где-то была! Я сейчас поищу…

Я порываюсь подняться, чтобы сбежать от него под предлогом. А потом не найдя смазку, сказать, что нельзя заниматься этим «насухую», что можно повредить ещё обожжённую слизистую.

Но Коростелёв хватает меня за запястье.

— Что? — чуть не падаю.

— Стой, — говорит он сквозь зубы.

И в одном этом слове ярости больше, чем, если бы он закричал на меня.