Глава 12 «Ливень»

Глеб уехал вечером.

Сказал, что такси уже вызвал, утром ранний рейс в Петербург, важный клиент, никак нельзя перенести. Говорил деловито, собирая пиджак и телефон, не глядя на меня лишний раз.

Я слушала и понимала: рейс в Петербург, это правда. И то, почему он уходит именно сейчас, тоже правда. Просто это две разные правды, и обе существуют одновременно, и он достаточно умный человек, чтобы не говорить вслух о второй.

В прихожей остановился. Посмотрел на меня с той внимательностью которая у него всегда и которая сейчас читала меня насквозь.

– Кто он тебе, Юль?

Не впервые за день, в саду уже спрашивал, я не ответила. Сейчас спрашивал иначе, уже тише, без нажима, как спрашивают когда ответ уже знают и просто хотят чтобы человек сказал сам.

Я молчала секунду. Две.

– Не знаю.

Глеб кивнул.

– Знаешь, – сказал негромко. – Просто еще не готова сказать это вслух.

Взял сумку, вышел, дверь закрылась тихо, он всегда закрывает тихо, без хлопка, аккуратный во всем. Я стояла в прихожей одна. Думала, что он ответил за меня. И был прав.

Ночью не спалось, надо было тоже уехать в город, но я осталась, лежала и смотрела в потолок, в темноту которую знаю наизусть, и думала о том, что Глеб уехал, и я не попросила его остаться. Могла, он бы остался, но не попросила. И это тоже был ответ, невербальный, из тех которые говорят громче любых слов.

В три ночи провалилась в сон. В восемь утра разбудила мама.

– Юленька, – голос виноватый, осторожный. – Тут такое дело. Артему плохо. Нога – ночью разболелась, скорую вызывала, они говорят не критично, езжайте сами. Папина машина не заводится, аккумулятор опять.

– Да, хорошо, уже встаю.

Встала, оделась, быстро умылась. Не думала ни о чем пока одевалась, просто делала что надо, шаг за шагом. Когда не знаешь что чувствовать – делай что надо, это работает.

Артем уже сидел на крыльце когда я вышла, уже одетый, с тростью, с тем закрытым лицом, которое я научилась читать за эти недели. Мама стояла рядом с видом человека, которому не разрешили помочь.

Мы посмотрели друг на друга.

– Я сам доеду, – сказал он.

– На чем?

– Такси вызову.

– Артем. Садись в машину.

Он секунду, две смотрел на меня с выражением человека который хочет возразить и понимает что возражение глупое. Встал, пошел к машине медленно, нога явно не с ночи болит, с ночи только хуже стало. Я открыла пассажирскую дверь, не помогала, он не любит когда помогают, это я уже знала.

Мама махала с крыльца.

Ехали молча.

Это молчание было особенным, не рабочее и не напряженное как после среды. Молчание двух людей, которым есть что сказать и которые оба понимают, что говорить сейчас не время, но и делать вид что ничего нет – уже невозможно.

Я смотрела на дорогу.

Краем зрения видела, как он держит ногу, чуть вытянув, как будто так меньше болит. Как иногда сжимает сидение на секунду и отпускает. Не говорит ничего, конечно не говорит. Разве Гайдаров скажет, что ему плохо или больно, гордый и упрямый.

Небо потемнело резко, так бывает в июне, из ниоткуда, без предупреждения. Первые капли упали на лобовое стекло. Потом еще, потом сразу все.

Ливень обрушился стеной, дворники не справлялись, впереди белое молоко и ничего больше. Я сбросила скорость, потом еще, съехала на обочину под старые липы и заглушила мотор.

– Подождем.

– Да.

Дождь по крыше барабанил громко, непрекращающийся живой звук. В машине сразу стало теснее, не физически, пространства было достаточно, просто мир снаружи исчез и остались только мы двое и этот звук над головой.

Я смотрела в белую стену воды за стеклом. Артем неожиданно заговорил первым, в лобовое стекло, не поворачиваясь:

– Я не должен был так говорить.

Я не ответила.

– Про жалость. Это было несправедливо.

– Да, – сказала. – Было.

Пауза. Дождь не останавливался.

– Ты не жалела меня, – сказал медленно, как будто произносит вслух то что долго формулировал про себя. – Я знал это тогда. И все равно сказал.

– Тогда зачем?

Долгое молчание. Потом:

– Потому что когда ты злишься и уходишь, мне понятно что делать. Понятно как себя вести, куда смотреть,– пауза, и в ней что-то тяжелое, живое. – А когда ты вот так стоишь рядом и смотришь, я не знаю что делать. Никогда не знал.

– Как – вот так? – спросила тихо.

Он повернулся. Я повернулась тоже.

Мы смотрели друг на друга слишком близко, в тесном пространстве машины, под дождем который не собирался заканчиваться. И я видела его лицо так как не видела никогда раньше, без дистанции, без взгляда намеренно в сторону. Просто его лицо. Усталое, резкое, живое, с морщинами вокруг глаз которые я успела выучить наизусть.

– Вот так, – сказал.

И я почувствовала как что-то во мне, то самое, что я двенадцать лет держала за закрытой дверью, аккуратно, без права на выход, просто перестало держаться. Не взорвалось, не рухнуло – просто отпустило. Как отпускает то, что слишком долго сжимали.

Его рука медленно поднялась, коснулась моей щеки.

Осторожные и холодные пальцы, так касаются что-то хрупкое, зная, что можно сломать. Он смотрел на меня и в его взгляде было все то, чего он не говорил двенадцать. Не словами, взглядом, и я читала это как читают что-то выученное наизусть, потому что я и правда знала это наизусть, я эту возможность придумывала столько раз что она стала почти воспоминанием.

Только сейчас – была настоящей.

Артем медленно, давая мне секунду, наклонился, я не отодвинулась. Не потому что не успела, потому что не хотела. Первый раз за двенадцать лет я ничего внутри себя не останавливала.

Его губы коснулись моих. Сначала тихо, почти вопросительно, как будто он все еще давал мне право передумать. Я не передумала.

И тогда – иначе. Глубже.

Его рука с моей щеки скользнула к затылку, пальцы в волосах, и я забыла на секунду про все: про дождь, про больницу куда мы едем, про Глеба который уехал вечером, про двенадцать лет и про правильные решения и про жизнь которую я строила рядом с трещиной и называла это взрослением.

Забыла про все.

Помнила только – его. Как он пахнет. Как осторожно, но не слабо держит, совсем не слабо. Как будто наконец разрешил себе то, что запрещал очень долго, и теперь это было в каждом прикосновении, вся длина этого запрета, все двенадцать лет.

Я думала, что вот так оно и бывает, не как в кино. Лучше. Потому что настоящее всегда лучше придуманного, даже когда страшно, даже когда слишком поздно, даже когда за окном белая стена воды и впереди – неизвестно что.

Артем отстранился первым.

Смотрел на меня, близко, не отводя взгляда. И в этом взгляде было что-то такое открытое, чего я никогда у него не видела, он всегда закрытый, всегда с этой дистанцией, всегда с взглядом чуть в сторону. А сейчас – нет. Просто смотрел. Прямо. На меня.

Я смотрела на него.

Дождь за окном медленно, постепенно стихал. Возвращались деревья, дорога, мокрый асфальт, обычный мир который никуда не делся пока нас в нем не было. Мы не сказали ни слова. Завела машину, включила дворники, подождала пока видимость вернется, выехала на трассу.

Он смотрел вперед. Я смотрела на дорогу.

Между нами снова молчание – но уже другое. Не то в котором прячутся, а то в котором остаются после чего-то важного и не торопятся его нарушать, потому что любое слово сейчас было бы меньше того что только что произошло.

Его рука лежала на подлокотнике в нескольких сантиметрах от моей руки на рычаге передач.

Несколько сантиметров. Я не сокращала расстояние. Он тоже.

Но я чувствовала эти сантиметры всю оставшуюся дорогу, каждый из них, все до одного. Чувствовала и думала: все. Теперь – все. Назад дороги нет, и я не знаю куда есть дорога вперед, и мне впервые за очень долгое время не страшно этого не знать.

Просто – еду.

И он – рядом.