Эпилог
Спустя четыре года
Муромов
— Вась, мы опаздываем.
Я стою в коридоре с ключами в зубах, курткой Андрюхи под мышкой, своей курткой на плече и пакетом, который Василиса велела взять обязательно.
Что в пакете — не знаю.
Но за годы брака я усвоил главное: если женщина сказала «возьми пакет», надо брать и не задавать лишних вопросов. Особенно если у этой женщины есть опыт беременности, центр реабилитации, два сына, дочь, две собаки.
— Иду уже! — кричит из комнаты. — Андрюша, давай к папе!
По коридору навстречу несется мой трехлетний сын в одном ботинке и с деревянной машинкой в руке.
Подхватываю его на руки, усаживаю и обуваю второй ботинок.
— Вась, мы опаздываем, давай быстрее.
— Я уже почти.
Через минуту выходит в светлом пальто, волосы собраны на затылке, на ходу застегивает серьгу.
Мне кажется, что она, даже если бы пошла в спортивном костюме, была бы там самая красивая.
Смотрю. Любуюсь. Моя.
Надевает туфли.
Это так странно. Четыре года прошло. А я ее люблю, и мне нравится в ней все.
Нет в ней этого инфантилизма, обидчивости, капризности. Научились с ней говорить сразу как есть: нравится — не нравится.
Выдержать рядом начальника полиции непросто, но у неё получается.
Моя женщина. Любимая женщина.
Та самая, которую я чуть не потерял из-за собственного страха, упрямства и привычки решать за всех.
Та самая, которая научила меня сложнейшей операции в моей жизни: не лезть, когда не просят. Просто быть рядом.
Не всегда получается идеально.
Но я стараюсь.
— Я готова.
Сажаю сына на заднее сиденье, пристегиваю. Он тут же начинает объяснять своей машинке, что мы едем смотреть, как Люба будет «кататься быстро-быстро и не падать».
Я закрываю дверь и на секунду задерживаюсь возле машины.
Сын.
У меня сын.
До сих пор иногда накрывает.
С Любой все было по-другому. Девочка. Бантики, открытки, маленькие подарки, поцелуйчики.
С Андрюхой другая вселенная.
Машинки. Рыбалка. «Папа, бах!» в тире на игрушечных мишенях. Вечно разбитые колени. Карманы, полные камней. Серьезные разговоры про то, почему Граф большой, а Чайка главная.
Я думал, в сорок с лишним стану старше.
А с ним почему-то молодею.
С ним.
С Василисой.
С этой нашей шумной, сложной, неидеальной, настоящей семьей.
Василиса стучит уже мне в окно.
— Муромов, поехали.
Да.
Сажусь в машину.
— Что-то случилось?
— Нет, так… задумался.
— Волнуешься?
— Немного, — завожу машину.
— Она готова.
— Знаю.
— Нога восстановлена. Техника чистая. Она уже взрослая. Психологический настрой тоже у неё на десяточку.
— Я все это знаю.
— Но все равно будешь сидеть с лицом, будто сам на лед выходишь?
— Да.
— Я буду рядом, не переживай.
Сегодня у Любы чемпионат страны. Хочется улыбнуться, но я за нее все равно переживаю.
Она давно к этому шла. И Вася все ей восстановила. Дальше только техника.
Дорога до ледового занимает двадцать минут. Андрюша сначала поет что-то про трактор, потом требует печенье, потом спрашивает, почему Люба умеет кататься, а он нет, потом засыпает за пять минут до приезда.
Классика.
У ледового уже машины, люди, букеты, девочки с чехлами для коньков, родители с нервными лицами. Этот специфический холод у входа, запах льда и кофе из автомата.
— Просыпайся, спортсмен, — будит нашего сына Василиса.
Он спит.
— Что делать будем?
— Илья, бери его на руки. Мы не можем пропустить выступление.
— Согласен.
Беру тяжелого и сонного Андрюху на руки.
И вот так захожу в ледовый. С сыном на руках. С женой рядом. На соревнования к дочери.
Если бы мне кто-то когда-то сказал, что моя жизнь станет такой, я бы не поверил.
Слишком много света для человека, который привык ждать удара из темноты.
У входа вижу Ирину.
Стоит с двумя девочками из своей группы. Собранная, красивая, тонкая. Как всегда. Только теперь в ней меньше прежней острой уверенности, будто мир должен подстроиться под ее линию плеч.
Мы научились общаться без фальши. Ради Любы.
Потому что уже надоело воевать.
— Илья, — кивает она.
— Привет, — подходим к ней.
Она смотрит на Андрюху.
— Растет.
— Есть такое.
Мои бывшая и нынешняя жены здороваются сдержанно друг с другом. И не спорят, но выдерживают границы.
После истории с Любой Ира долго злилась на меня. Но когда Люба встала на коньки и сразу поехала после массажей Василисы, Ира изменила мнение о методах Васи.
Андрюша сонно открывает один глаз.
— Пивет.
— Привет, — Ирина улыбается. Почти мягко.
Василиса рядом со мной выпрямляется и берет меня под локоть.
Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться слишком довольно.
— Ир, если Люба сегодня не возьмет первое место, я тебе ее на каникулы не отпущу, — говорит мне.
— Шантаж детьми запрещён международными конвенциями.
— Жалуйся.
— В управление?
— В спорткомитет.
— Я буду рада, если она займет первое место. Но и за своих девочек я переживаю.
Мы проходим на трибуны.
Люба стоит у борта в теплой куртке, волосы убраны, взгляд сосредоточенный. Уже не та испуганная девочка, которую Денис когда-то нес на руках к моей машине. Не та, что кричала мне: «А если я против?»
Взрослая.
Красивая.
Моя дочь.
Она замечает нас, улыбается и машет. Всем.
Она не сразу приняла Василису. Но когда приняла, тогда перестала злиться, приняла то, что у нас будет ещё ребенок. До сих пор ни с кем не встречается и ждет Дениса. А он уже вот-вот должен вернуться.
И этого я боюсь сильнее всего.
Потому что вроде как дети, а вроде как слишком уж близко дружат.
Начинаются прокаты.
Я, как всегда, перестаю дышать.
Василиса держит мою руку.
Точнее, сначала просто кладет ладонь сверху, а потом, когда Люба выходит на лед, сжимает так, что у меня немеют пальцы.
Молчим.
Люба делает первый заход.
Чисто.
Второй.
Чисто.
Поворот, дорожка, прыжок.
Я физически чувствую каждый ее шаг. Как будто этот лед не под ней, а у меня под кожей. Как будто, если я моргну не вовремя, что-то случится.
Но она летит.
Не идеально гладко — живо.
Собранно.
Свободно.
И в какой-то момент я перестаю видеть баллы, соперниц, судей.
Я вижу только дочь.
Которая снова доверяет своему телу и льду.
А рядом со мной сидит женщина, которая когда-то сказала: быстро вернуть на лед можно, вопрос — на сколько минут. Я хочу вернуть так, чтобы она там осталась.
Она вернула.
Вот недаром про Василису говорят, что Мудрая. Моя точно. Правда, теперь уже Мудрая, но Муромова.
Когда музыка заканчивается, зал взрывается аплодисментами.
Я встаю вместе со всеми. Василиса достает из пакета мягкую панду и кидает на лед.
— Люба победила! — хлопает в ладоши Андрюха.
Но мы пока знаем только промежуточный результат.
Следим за каждым следующим выступлением и тихо радуемся, когда кто-то выступает хуже.
Когда объявляют первое место, вскакиваем все и обнимаемся.
Девочка Ирины — вторая.
Я смотрю на лед, на дочь, которая закрывает рот руками, потом смеется, потом плачет. У самого глаза жжет.
Вот это, наверное, и есть счастье.
Не что-то глянцевое и вылизанное, а когда твой ребенок стоит на льду после всего, через что прошел, и понимает: получилось.
Не сломалась.
Вернулась.
И победила.
Ирина подходит к нам уже после награждения.
Люба стоит рядом, с медалью, Андрюша пытается ее потрогать, Василиса делает вид, что не плакала, хотя я видел.
— Девочка моя, поздравляю, — Ира обнимает дочь.
— Спасибо, мам.
— Я тобой горжусь, — разворачивается к Василисе. — И вам спасибо. Вы были правы тогда. Я слишком давила. Все время хотела быстрее, выше, сильнее. Мне казалось, если отпустить — она развалится. А она, оказывается, начала собираться, только когда ее перестали дергать.
— Люба сама много сделала.
— Сделала. Но вы ее не сломали в процессе. Это важно.
Ирина вдруг будто собирается с силами.
— Василиса, у меня есть девочка. После травмы. Родители хотят вернуть ее быстро. Очень быстро. Я им сказала, что быстро — не всегда правильно.
Василиса поднимает брови.
— Вы им так сказали?
— Да. Посмотрите ее? Если сможете. Я влезать не буду. Правда.
Василиса смотрит на меня. Я пожимаю плечами. Как хочет.
Потом на Любу.
Потом обратно на Ирину.
— В принципе, можно.
— Спасибо.
Обычное, человеческое «спасибо».
— Люба, привет, поздравляю, — подходит к нам Егор. Тот самый, с которым они когда-то катались.
Я бы его за шиворот развернул и пнул. Из-за него травму получила.
— Ну что, снова катаешься?
— Как видишь. Только теперь одна.
— Люба, ты тогда выпала из тренировочного процесса, — вмешивается Ирина, — мы понимали, что это надолго и не могли просто сидеть и ждать.
— Да я понимаю. Быстро нашли замену.
Он неловко пожимает плечами.
— Пока, — Люба кивает Егору и маме, которая его тренирует с другой. — Пап, поехали домой.
— Пока, Ир.
— Обижаешься на него? — идет рядом Люба.
— Дениса я жду уже сколько? И ничего. А этот нашел другую через неделю. Все. Говорить даже о нем не хочу.
Потом едем в кафе.
Андрюша кормит меня картошкой, потому что «папе надо силы». Люба наконец разрешает себе десерт в честь победы. Вася просто когда-то настояла и уговорила меня, что может сделать с Любой чудо. И это сделала.
Семья — это вообще странная вещь.
Не та картинка, где все всегда согласны.
Не тишина.
Не идеальный порядок.
Семья — это когда было больно, но никто окончательно не ушел.
Когда наговорили лишнего, но потом вернулись и попросили прощения.
Когда дочь перестала бояться, что ее заменят.
Когда женщина рядом держит тебя за руку под столом — тихо, незаметно, но так крепко, что ты понимаешь: дома.
Василиса
Муромов берет мою руку под столом, ведет большим пальцем по обручальному кольцу.
Мне и говорить ничего не надо, я знаю, сколько в этом жесте благодарности, любви, заботы.
Без него уже и не представляю свою жизнь.
Он будто дал жизни конфликт, чтобы было не скучно.
Любимый мой.
Наклоняется и целует меня в висок.
И это такое счастье. Когда после всего сломанного в доме снова горит свет. Есть куда вернуться. Есть кого держать за руку.
И есть маленький человек, который кладет свою ладонь поверх ваших и говорит, что когда вырастет тоже хочет медаль.
Я всю жизнь думала, что хочу мужчину, который все решит. Нет. Я хочу того, кто спросит: «Тебе помочь?» — и, если я скажу «да», не исчезнет и не переложит все обратно на меня.