30

Вечеринка затягивается до позднего вечера, но расходиться никто не собирается. Компания решает отправиться в ночной клуб.

Нам, молодым родителям, такой вариант, конечно, не подходит.

Я намекаю Паше, что не против поехать домой на такси и дать ему возможность повеселиться с остальными, но он пресекает мои слова одним лишь взглядом, и спорить с ним в таком случае бесполезно.

— Спасибо, что пришли вдвоём, — говорит Лика, пока мы спускаемся в лифте. — А за подарок отдельная благодарность. Чего мне точно не хватало — так это комнатного цветка. Повтори, пожалуйста, как он называется?

— Спатифиллум, — отвечаю я. — Консультант сказал, что в летний период поливать его нужно два-три раза в неделю.

— Ань, напомни мне завтра — у меня сейчас память как у рыбки Дори.

В лифте слишком яркий свет, я щурюсь и поднимаю глаза на Пашу. Мы оба трезвы, но сказать, что блеск в наших глазах уступает сиянию подвыпившей подруги, трудно.

Кабина мягко останавливается, двери раскрываются, и я, роясь в сумке, понимаю, что где-то забыла свой телефон.

Паша сразу предлагает вернуться со мной, а Лика выходит и присоединяется к компании, спустившейся чуть раньше.

Квартира оказывается открыта. Антон с Никитой уже собирают остатки еды и пустые бутылки в пакеты. Я пытаюсь вспомнить, куда сунула телефон, и решаю заглянуть в ванную, потому что помню, что в последний раз он был у меня там.

Сняв обувь, иду по коридору. Берусь за дверную ручку, слегка нажимаю, и та поддаётся.

В следующее мгновение я натыкаюсь на откровенную картину: брюнетка Эля полулежит на кафельной столешнице с раздвинутыми ногами, её голова запрокинута, а губы приоткрыты в беззвучном стоне. Между женских бёдер — кудрявый Дима, двигающийся размашистыми, уверенными толчками, от которых тело Эли пружинит ему навстречу.

Воздух в ванной густой, пропитанный сексом.

Заряженный.

Пошлый до одури.

Я застываю, не в силах пошевелиться. Парочка настолько поглощена друг другом, что не замечает никого вокруг. Выпав из пространства и времени, они продолжают трахаться в том же ритме, не позаботившись о замке.

Паша впечатывается в мои лопатки, резко притормаживая. С глухим: «Блядь» он захлопывает дверь, потому что я сделать этого не могу из-за слабости в конечностях.

Тело ватное, мысли вразнобой.

Я… не думала, что это может быть вот так. Легко и непринуждённо. Без ограничений, без рамок. Страстно и по-взрослому.

Мы спускаемся в лифте в каком-то ступоре, избегая встречаться взглядами. Выходим из подъезда, прощаемся с ребятами и, лишь усевшись в машину, наконец выходим из оцепенения. Точнее — я первая, в тот момент, когда автомобиль трогается с места.

— Считаешь, это нормально? — осторожно спрашиваю Пашу, прощупывая почву.

Могу ли я так просто завести с ним этот разговор?

Меня распирает от желания высказаться, но, возможно, для их компании это обыденность. Какой-то фетиш, о котором я даже не догадываюсь.

— Нет.

— Нет?

— Это пиздец, — бросает Бессонов, выезжая за ворота и вырываясь на главную дорогу.

— Да, чересчур.

— Согласен. Могли бы хотя бы дверь за собой прикрыть.

Меня бросает то в жар, то в холод.

Разговоры о сексе. С собственным мужем. Звучит… непривычно, почти неловко. Но останавливаться почему-то не хочется.

Я дёргаю ремень безопасности с каким-то особым остервенением. Почти со злостью. Не понимаю, откуда во мне это и почему пульс так давит в виски, но запала в теле столько, что его просто некуда деть. Хочется либо поколотить грушу, либо пробежать оставшиеся двадцать километров до дома спринтом, лишь бы выплеснуть хоть часть.

— Можно было дотерпеть до дома или до гостиницы, — возбуждённо вырывается у меня. — В конце концов, люди — не звери. Им не всё равно, где и как. Или я ошибаюсь?

— Человеку всегда не всё равно, — пожимает плечами Паша. — Но если тянет так, что держаться нет сил — всё остальное уже лишнее.

— У тебя что-то было с этой… Элей? — спонтанно слетает с моих губ.

Паша косится на меня — я чувствую это, хоть и не вижу, потому что сама смотрю вперёд. На вечерний город, переливающийся огнями, на неоновые вывески и редкие вспышки фар. В это время машин на дороге совсем мало.

— Разумеется нет.

— Просто между нами возникла симпатия. Эля собиралась прийти ко мне на фотосессию, а я бы не хотела, чтобы это выглядело двусмысленно или лицемерно.

— Окей. Это так не выглядит.

Вонзив ногти в ладони, я подавляю бурю, что рвётся наружу.

— Судя по твоим ответам, какой-то экстремальный секс у тебя всё же был, — заключаю я. — Какой самый-самый? Поделишься?

Я заставляю себя повернуть голову и уловить настрой мужа, который продолжает смотреть на дорогу. То, что он что-то вспоминает, прокручивая в голове эпизоды, не вызывает сомнений.

От осознания этого температура моего тела поднимается на несколько градусов. Она зашкаливает. А щёки вспыхивают алым, что видно даже в боковое зеркало.

— Самый экстремальный? С дочкой священника. У него дома, прямо через дорогу от церкви. Это считается?

— Тебе повезло, что ты не особенно веришь в бога, — тихо бормочу.

Оставшуюся часть пути до дома Бессоновых мы проезжаем без происшествий, но в каком-то возбужденном состоянии. Разговариваем о друзьях Паши, арендованной квартире Лики и Антона, о планах на ближайшие дни. Темы сменяют друг друга без остановки. Я нервно ёрзаю на сиденье, то и дело откидываю козырёк с зеркалом и поправляю волосы.

Образ, который мы со свекровью выбрали, оказался более чем удачным: в этом платье талия выглядит тонкой, а длина — безупречной. И, несмотря на то что грудь приподнята так, будто стала на несколько размеров больше, мне было вполне комфортно.

Как только Паша паркует автомобиль под навесом, я щёлкаю карабином ремня и, сославшись на необходимость покормить дочку, пулей вылетаю на улицу.

В доме темно, лишь в детской слабо светится ночник. Юлия Владимировна сидит у кроватки, читая книгу в очках, спущенных на переносицу.

Я отвечаю на все её вопросы о том, как прошёл вечер.

Я… нисколько не пожалела, что поехала поздравить подругу с важными изменениями в жизни, но, к своему удивлению, вместо усталости ощущаю подъём, словно в меня впрыснули лишнюю порцию энергии.

Алиса слабо берёт грудь, будучи уже слишком сонной, и почти сразу засыпает в своей кроватке.

Я принимаю душ, переодеваюсь в ночнушку и забираюсь под одеяло, понимая, что ещё долго не смогу сомкнуть глаз.

Именно в этот момент, пока я листаю ленту соцсетей и смотрю фотографии Лики с продолжающегося праздника, меня застаёт врасплох входящее сообщение, которое я бы с радостью смахнула, но палец предательски замирает на экране.

«Я оставил у вас свои наушники. Могу зайти за ними? Или ты вынесешь?»

Сердце мечется, расплескивая по телу тепло и тревогу. Гонит кровь до самых кончиков пальцев.

«Я поищу», — набираю ответ.

Откинув одеяло, встаю с постели и начинаю перебирать вещи на полках и в ящиках. Машинально, не до конца осознавая, что делаю. Одно я знаю точно: встречаться с Пашей в таком состоянии слишком рискованно. Это равносильно тому, чтобы отдать ему контроль. Над ситуацией и над ходом событий. В целом.

Я пробираюсь к двери, поставив видеоняню. Каждый шаг гулко звучит в ушах, хотя на самом деле я ступаю бесшумно.

В коридоре темно и тихо. Свёкры живут на первом этаже, поэтому я не переживаю, что кто-то увидит меня, разгуливающую в ночной сорочке и коротком шёлковом халате, пояс которого я затягиваю уже у двери в комнату Паши.

Для приличия постучав, я проскальзываю внутрь и понимаю, что его здесь нет.

Ремонт в этой комнате не делался со времён подростковых лет моего мужа, поэтому на стенах до сих пор висят плакаты известных футболистов. Я зависаю на них, прежде чем дверь открывается, и в комнату заходит Паша, заставая меня на своей территории.

Резкий поворот через плечо — и наши взгляды сталкиваются в противостоянии.

Я разжимаю ладонь, протягивая мужу наушники, и сглатываю, когда он приближается.

— Собираешься что-нибудь посмотреть? — спрашиваю, вздёрнув подбородок, лишь бы не молчать.

Складка между его бровями углубляется. Он вроде бы слушает меня, но в то же время — нет.

Не очень.

— Вообще-то это был предлог, — отзывается Бессонов.

— Предлог? Для чего?

Запрокинув голову к потолку, Паша упирает руки в бока и покачивается с пятки на носок и обратно. Разрыв зрительного контакта должен был дать мне время обдумать любой ответ на мой вопрос, но почему-то не даёт. Я путаюсь ещё больше.

— Я тебя хочу, — коротко бросает он, возвращая взгляд к моему лицу с порцией огня, от которой у меня подкашиваются ноги.

— Предлог позвать меня — это потрахаться?

— Если ты не против.

— Я… не против.

То, что происходит дальше, — происходит согласовано.

Расстояние между нами стремительно сокращается. Крепкое тело впечатывается в моё, прижимая к стене, и я никак не могу решить дилемму: раствориться ли в нём окончательно или поверхностно.

Мозг в этот миг принимает форму желе. Вязкого желе, где путаются мысли, тонут доводы и не остаётся ни капли здравого смысла.

Я тяжело дышу, глядя в лицо мужа. Его глаза горят, в них слишком много всего сразу — и возбуждение, и дикость, и безрассудная решимость.

Губы так близко, что стоит лишь приподняться на носки — и граница между нами исчезнет.

Возможно, это одна из причин, почему сопротивление кажется глупым и бессмысленным. Почему мне хочется отдаться по-животному — откровенно и непринуждённо. Без всяких рамок.

Я ничего не жду от нашей близости. Ни серьёзности, ни обязательств. Никаких иллюзий, что завтра всё станет иначе. Потому что перемены не приходят вдруг, за один раз. Да и, честно говоря, они последнее, чего я хочу.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова тонут в горле, и вместо них срывается лишь короткий, сдавленный выдох, когда Паша ведёт носом по моей скуле, нависнув надо мной, и замирает на линии подбородка, испытывая моё терпение на прочность. Ровно до того момента, пока его маршрут не завершается в точке моих губ.

Я пропускаю упрямый язык, позволяя ему скользнуть глубже, и сама тянусь навстречу, жадно цепляясь за вкус мяты и опьяняющей свежести.

Паша кладёт ладонь на мой живот. Это прикосновение вовсе не нежное: его рука грубо сжимает в кулак складки ночнушки. Прикосновение, которое плавит всё внутри до состояния жидкого воска и толкает к рискованному безрассудству.

Потянув нижнюю губу, я медленно посасываю её и отпускаю, приглашая его к большему.

Это «большее» случается, когда Паша закидывает мою ногу себе на бедро, и его пальцы находит треугольник моих трусиков. Он скользит по ткани, заставляя меня затаить дыхание. Дразня этой неполной близостью. Надавливая сквозь тонкое бельё.

Я мычу в приоткрытый рот и выгибаюсь навстречу его руке, пока он массирует всё активнее.

В какой момент мои ступни отрываются от пола, я не замечаю.

Веки сами смыкаются, голова кружится, а ноги обвиваются вокруг мужских бёдер, ощущая давление твёрдого паха в промежность. Я знала, что он был возбуждён ещё на балконе. Готова поспорить — и в машине тоже. Не хочу даже гадать, что сделал бы Паша, откажись я прийти, потому что в следующее мгновение падаю спиной на матрас, а его вес накрывает меня, лишая возможности думать.

Мы дышим одинаково шумно.

Шорох простыни. Скрип кровати. Шелест фольги.

Каждый звук фиксируется в памяти, добавляя новые штрихи к общей картине.

Паша поддевает края футболки и одним рывком стягивает её через голову. Бросив на меня взгляд сверху, избавляется от штанов, обнажая напряжённое тело. Крепкое, налитое силой тело, с короткими густыми волосками на груди, ногах и в паху, готовое к броску.

Пока я резкими движениями расправляюсь с ночнушкой, сложно думать о чём-то ещё, кроме того, как Паша отточено раскатывает презерватив по стволу, сжимая член у основания. Размер и объём — всё это выглядит внушительно… Более чем внушительно…

Я трепещу, падая на подушку. Трусики сползают с бёдер и потом — к щиколоткам. Паша коленом разводит мои ноги, устраивается сверху и пальцами находит уязвимые точки, вжимая член в мой живот и оставляя на коже горячий, жгучий отпечаток.

Принимая ласки с влажной готовностью, выгибаюсь навстречу.

Мы загипнотизировано смотрим друг другу в глаза. Долго и пристально. Не отпуская.

Я растекаюсь под этой бушующей синевой, теряя ориентиры и границы.

Удовольствие обрушивается на меня не просто волной — взрывом. Взрывом, прокатывающимся по телу оглушительным гулом, слепящими искрами и водопадом сладкого жара.

С хриплым предупреждением: «Я осторожно», — пока низ живота всё ещё сводит спазмами, Паша входит в меня короткими, мощными толчками, заставляя изголовье кровати глухо биться о стену.

Становится плевать, что мы не дотерпели до собственной квартиры.

Что в доме, кроме нас, есть люди.

Что замок, скорее всего, так и остался незапертым.

Особенно в тот миг, когда я обвиваю шею мужа, утыкаюсь в неё носом и сдавленно стону, а он со шлепком впечатывается в мои бёдра, прорываясь сквозь тугие мышцы и находя тот ритм, от которого у меня захватывает дух.