70

Я не спрашиваю, почему Паша пошёл на отказной манёвр с моей бывшей подругой, зачем и по какой причине, но уверена, что ему это далось гораздо проще, чем мне.

Отвергать. Говорить «нет».

Несмотря на то, что Марина ревнивая, сложная и настойчивая. А если что-то вобьёт себе в голову, переубедить её почти невозможно.

Проблема в том, что Паша тоже умеет быть непробиваемым. Таким, что с места не сдвинешь. Его непробиваемость на её настойчивость сработала как щит, именно тогда, когда он был готов чётко обозначить границы и больше их не пересекать. Не оставляя пространства для манипуляций, хотя они, безусловно, были. Наверняка были. Иначе я бы удивилась обратному, зная свою бывшую лучшую подругу, как облупленную.

Как бы там ни было, внутри клубится радость, вперемешку с растерянностью. Я отпустила Пашу, но это не значит, что где-то в глубине души, на самом донышке, не ждала его возвращения. Мысленно, на минуту. Не только к дочери, но и ко мне.

Я не убираю его руку и не качаю укоризненно головой. Тем более, не заряжаю Бессонову пощёчину, хотя, уверена, у него есть сомнения на этот счёт, хочу ли я зарядить или нет.

Его движения слишком осторожны. Непривычно медленные. Чересчур контролируемые, несмотря на то, что сдержанность чувствуется буквально в каждом из них.

Мы смотрим друг другу в глаза, не моргая.

Дышим одинаково сбито и быстро, как после долгого, изнуряющего марафона, в котором мы оба бежали друг другу навстречу.

Полы халата распахиваются. Холодный воздух касается кожи, осыпая её мурашками, ползущими от шеи и до колен.

Мои губы приоткрываются, когда Паша касается ладонью живота над пупком, будто проверяет, позволю ли я ему идти дальше. Погладить, исследовать. Провести пальцами выше… или ниже.

Я позволяю.

Не говорю ни слова, но невербально позволяю.

Шероховатость его прикосновения заставляет мышцы дрогнуть. Хотя, если честно, не только их.

Бессонов весь собирается, всем телом. Между бровей пролегает складка. Он слегка передёргивает плечами, пока его рука очерчивает рёбра и замирает где-то на полпути. Но я готова поспорить, что я точно знаю, куда ведёт конечная цель этого маршрута. Она заканчивается там, где широкая ладонь накрывает мою грудь, взвешивая полушарие.

— М-м… — слышу сдавленный, короткий стон.

Соски твердеют, становясь болезненно-чувствительными.

Сделав последний шаг, который слепляет наши тела, Паша наклоняется и упирается лбом в мой лоб, плотно сжимая челюсти.

В его глазах отражаются блики, похожие на огонь. Этот огонь ослепляет, не позволяя ни отступить, ни приблизиться. Так я полностью отдаю ему инициативу, совсем не парясь на этот счет.

Касание губ такое же осторожное, как и ладоней. Я закрываю веки, впитывая знакомый вкус, остающийся на губах. Этот поцелуй — ласковый. Даже трепетный. Пробный. Такой, какого у нас ещё ни разу не было.

Паша не торопится. Его губы играют, дразнят. Скользят по моим. То прикасаясь, то отстраняясь. Оставляя между движениями непродолжительные паузы. Ровно настолько, чтобы внутри расцвело неотвратимое желание ответить.

Прошло семь месяцев с тех пор, как я в последний раз целовала своего мужа. Семь. Месяцев. Это не много и не мало, но достаточно, чтобы успеть от него отвыкнуть. Настолько, что теперь всё ощущается гораздо острее. Примерно в несколько сотен раз…

Отмираю, позволяя себе закинуть руки ему на плечи, провести пальцами по шее и колючим волосам на затылке, а потом вернуться в исходное положение.

Под ладонями — литые мышцы. Ещё у свекров дома я заметила то, что бросилось во внимание, но я не решилась озвучить: Паша похудел. Не сильно. Но тело стало суше и рельефнее.

— Я не говорила о том, что мне не нравится твоя грубость и требовательность, — выдыхаю ему в губы, открывая глаза.

Бессонов кладёт руки на мою талию, спрашивая отрешённо, будто не помнит ни единого слова, по крайней мере, его взгляд кажется немного расфокусированным:

— А что ты говорила?

— Что нравится. Даже очень…

Это признание становятся знаком к действию. Спусковым крючком. Прямым приглашением, если угодно.

Не успеваю я договорить, как Паша обнимает мой затылок ладонью, без колебаний притягивает к себе и прижимается губами, лишая возможности думать о чём-то ещё, кроме того, чтобы после лёгкого удара зубами впустить его язык внутрь — иначе, кажется, наступит конец грёбаный света.

Мои колени подгибаются, живот сводит судорогой.

Я тону в ощущениях, выжигающих память о семи месяцах разлуки, позволяя поцелую углубиться и подстроиться под ритм движений, вплетая свой язык в его.

Оторвав мои ступни от пола, Паша подхватывает меня на руки.

Чтобы пройти сквозь узкий дверной проём, ему приходится повернуться боком. Так же боком он проносит меня по коридору и входит в спальню, где полностью выключен свет.

Шаги быстрые, отрывистые.

В кромешной темноте мы добираемся до дивана, и Паша упирается в него ногами, переводя дыхание и дёргая стоп-кран самоконтроля.

Пульс грохочет в ушах, заглушая все звуки и выдвигая на передний план ощущение момента, когда спина касается простыней.

Приподнявшись на локтях, я нащупываю настольную лампу и делаю свет тусклым, но достаточным, чтобы замереть и наблюдать, как Бессонов снимает футболку и бросает её в кресло. Затем избавляется от штанов и боксёров, оставляя их валяться на полу. У меня захватывает дух, хотя вижу его таким далеко не впервые. Даже не во второй — и не в третий раз.

Идеальный волосяной покров, идеальная форма, идеальный размер.

Горло пересыхает настолько, что я хриплю, пытаясь выдохнуть ровнее, когда Паша освобождает мои руки из халата, ставит локти по обе стороны от головы и, наваливаясь телом, впечатывает меня в матрас.

В живот упирается эрекция, лицо обдаёт тяжёлое дыхание.

Соприкосновение наших тел лишь подтверждает тот факт, что температура Бессонова выше, чем у меня, хотя больным он не выглядит. Он слишком живой и настоящий, чтобы не откликнуться. Слишком твёрдый, чтобы это можно было проигнорировать.

По поводу меня… Меня подготавливать не нужно. Я уже влажная. Достаточно просто войти.

— Ань, я, возможно, тебя разочарую, — быстро говорит Паша, глядя мне прямо в глаза. — У меня нет с собой презервативов. Вылетело из головы. Я… не готовился.

— К тому, что я тебе дам? — растеряно улыбаюсь.

— Да. Ты непредсказуема. Я весь день думал, что ты не так поняла насчёт нас. В общем-то, это всё, о чём я сегодня думал.

Я прикусываю губу, не в силах отвести взгляд.

Возбуждение слишком явное, чтобы прервать его. Не попробовать кажется пыткой. Я хочу рискнуть. Я чувствую себя в полной безопасности. И хочу рискнуть. Да.

— Мы можем без презерватива, — отвечаю сбивчиво. — У меня никого после тебя не было.

До — тоже. Но Паша это и так знает. Повторяться незачем.

— У меня тоже никого после тебя не было, — роняет он. — Никого за это время. И не будет после.

Обхватив член у основания, Паша прижимает его между половых губ и входит в меня рывком, избавляя себя от необходимости продвигаться медленно, по миллиметру.

Но каждый его миллиметр отзывается во мне вибрацией. Я вся дрожу под ним. От макушки до пят, под аккомпанемент собственных стонов и обжигающего наслаждения. К слову, вибрирую не только я.

Толчок. Еще один.

— Блядь… Сейчас.

С шипением выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, Паша выходит, опуская голову к моей шее и перемещаясь ниже — к груди.

Его тело — камень. Монолит, от которого хочется выгибаться навстречу губам, ловя кислород микродозами.

Я знаю, зачем он выходит. Понимаю это по дергающейся венке на виске, по напряжению плеч, по сорвавшемуся выдоху. Если бы Паша не сделал этого — он бы кончил. Сию секунду.

Плотно охватив языком мой сосок, он делает то же самое со вторым. Мне жарко, мокро и невыносимо сладко. Я перебираю его жёсткие волосы на затылке, пока губы прокладывают маршрут всё ниже. От груди к животу, от живота к пупку, и дальше.

Дальше, дальше…

Разведя ноги шире, я позволяю ему поцеловать внутреннюю сторону бедра, лобок. Упрямые губы и язык жадно двигаются между ног. В том самом темпе, от которого подгибаются пальцы.

Недолго, это происходит недолго… Потому что, когда все чувствительные точки начинают пульсировать, Паша возвращается в исходную точку, опирается локтями по обе стороны от моей головы и врывается в меня новым, размашистым толчком, размазывая влагу по моим и своим бёдрам.

Я слепну, глохну и теряюсь в пространстве, принимая его всё глубже. Ещё. И ещё.

Диван скрипит, не выдерживая напора. Кожа горит от трения, а мышцы сводит от напряжения, пока искры внизу живота не вспыхивают фейерверком.

Я обвиваю его талию, впуская до конца.

Этот секс не мог быть долгим, поэтому следом меня колотит, как от разряда, проходящего по телу волной.

Когда Паша смотрит на меня тёмными, штормовыми глазами, я понимаю, что он тоже уже не здесь. Понимаю это по грохочущему сердцу, стучащему так, будто оно пытается вырваться наружу, не находя другого выхода.

Я люблю наблюдать, как Бессонов кончает, но сейчас не удаётся, потому что твёрдые губы захватывают мои, а язык сплетается с моим в беспорядочном, требовательном ритме.

Всё, что я успеваю уловить, — короткий, хриплый стон, который он выпускает мне прямо в губы, покрывая горячими следами семени мой живот. Не понимаю, как это происходит, но моя ладонь уже обхватывает его гладкий член, а его рука — мою, задавая скорость.

После того как Паша помогает мне вытереться салфетками, он наконец расслабляется, опускает голову на мой живот и медленно закрывает глаза.

Я замираю в нерешительности, а потом выпускаю всю накопившуюся нежность, массажируя его затылок. Я не слышу, о чём он думает, но по тяжести, которую чувствую, понимаю, что о чём-то важном. Даже… глобальном.

Я не мешаю, переключаюсь в ленивый режим и погружаюсь в свои мысли. Их много, но снова и снова всплывает одна-единственная. Та, что подытоживает случившееся.

Мне не нужно чужое. Это совершенно точно. Но своё… своё я уже не отдам.