72

Павел

— Как дела, Паш? Как работа? — спрашивает отец Анатолий, окидывая меня суровым взглядом из-под густых чёрных бровей.

Не знаю, догадывался ли он о том, что у нас с Аней была пауза в отношениях, но официально ни моим, ни родителям жены мы об этом не говорили.

Тем не менее я чувствую себя как на допросе. Упираюсь бёдрами в подоконник и смотрю на дядьку в ответ, стараясь не спасовать под его напором.

Откровенно говоря, бывать у них в гостях я не особо люблю.

Не потому, что чувствую вину за то, что когда-то сорвал сватовство Ани и депутата, и даже не потому, что она забеременела вне брака. Всё это — между мной и ею. Между нами. Все ошибки, которые я совершил по отношению к своей жене, не повод прятать глаза перед теми, кто вне контекста нашей истории.

— Отлично, — коротко отвечаю. — Работа как работа.

— Тебе там как — жильё, машину выделили?

Отец Анатолий складывает перед собой руки, готовясь слушать.

— Что значит «выделили»? — уточняю. — Я получаю зарплату, с которой оплачиваю аренду. Как и все, собственно.

— Живешь один?

— Один.

Обернувшись, чтобы убедиться, что за спиной никого нет, дядька понижает голос и слегка щурится, подводя разговор к тому, что интересует его больше всего:

— Там, вдали, искушений, наверное, хватает…

— Ну, допустим.

— Женщинам бывает одиноко, а мужчинам — тем более. У меня по молодости тоже всякое случалось, Пашка. Ты не думай, что если я в рясе, то не знаю, каково это. Была у нас одна певчая… Лида… Лидочка… Голос как колокольчик, глаза — ангельские. А я уже был женат на Елизавете и чуть не наломал дров. Надеюсь, ты себе слабину не даёшь?

Я шумно выдыхаю, меняю положение ног и подавляю желание усмехнуться.

Это ещё одна тема, которую я не намерен обсуждать ни с кем, кроме Ани. Хотя и ей она вряд ли настолько интересна, чтобы сомневаться в том, что я уже озвучил ранее. По собственной инициативе озвучил.

Соблазнов, блядь… Конечно, хватало.

Хотя и соблазнами я их не считал, потому что мнил себя свободным человеком. Проблема в том, что когда в голове установился белый шум, эмоции схлынули, а тело успокоилось и перестало быть в подорванном состоянии, всё встало на свои места.

Педантично. Ровно. По полкам.

Маячивший всю неделю перед глазами соблазн уже не вызывал ни азарта, ни волнения. До отъезда мне, как любому живому существу, безусловно льстило, когда та, что ещё недавно крутила носом, вдруг начала увязываться хвостом. Искать встречи, просить прощения, писать первой. Это тешило самолюбие. Но, как выяснилось, не больше. Срывать злость, желание мстить или латать пробелы — это занятие для идиотов.

Какая, нахуй, разница, что было когда-то? До этого? Какая. Нахуй. Разница.

К тому времени я уже успел восстановить фрагменты переписки, и некоторые фразы крутились на подкорке, как заезженная пластинка.

Эти фрагменты настолько разнились с тем, что я слышал теперь, впервые стараясь коммуницировать ровно, чтобы донести свою позицию, что казалось, будто между теми сообщениями и реальностью пролегла целая, сука, бездонная пропасть.

То, что я выстроил в своих фантазиях, не билось.

Ни ценности, ни смыслы, ни расстановка приоритетов. Ни готовности идти по головам — особенно против своих. Вопрос «хуй ли ты за мной таскаешься» вслух не прозвучал, но был как никогда актуален.

Я отказался ввязываться в сомнительные связи, даже несмотря на то, что порушил масштабные, почти наполеоновские планы по моему завоеванию. Роль добычи или жертвы — не по мне.

— Нет, не даю, — бросаю после паузы, переводя взгляд на распахивающуюся дверь в гостиную и выбегающую оттуда в слезах Катюшу.

— Паш! Скажи им всем! Скажи! — захлёбывается она от обиды.

Я рефлекторно выставляю руку вперёд, пытаясь успокоить:

— Тихо, спокойно. Давай по порядку. В чём дело? Что случилось?

Вслед за ней в комнату заходят мать Ани и она сама, держа на руках Алиску.

После коротких выяснений оказывается, что девочка выиграла областную олимпиаду по математике, и ей пришло письмо из научного лицея с предложением перевестись к ним. Загвоздка в том, что каждый день мотаться из посёлка в город — это слишком далеко. Зато лицей предоставляет общежитие, куда приёмные родители наотрез отказываются отпускать почти четырнадцатилетнюю Катю.

В качестве аргумента девочка втягивает нас в этот конфликт, надеясь, что хоть кто-то поддержит её сторону.

Я не против поддержать.

Вообще не против.

Я рад, что этой семейной паре в силу возраста больше никто не даст детей на воспитание из детского дома, потому что воспитанием это назвать сложно. Всё, что они делают — это давят, манипулируют или ломают. Заставляют заниматься непосильной домашней работой. Живностью, огородом, стройкой. Делами церкви. Из-за чего у детей почти не остаётся свободного времени. Даже удивительно, как при всём этом мелкая умудрялась учиться на отлично.

Путём долгих переговоров и уговоров мы всё же приходим к общему знаменателю. Аня будет присматривать за Катей, а та несколько раз в неделю останется ночевать у нас.

Это — максимум, что удалось отстоять. Жирный такой максимум.

Из дома отца Анатолия мы выходим с противоречивым чувством удовлетворения и неудовлетворения одновременно.

Напоследок нам ещё успевают навязать совершенно дурацкие представления о том, что должен уметь и говорить ребёнок в год с небольшим. А мы-то, салаги зелёные, знать не знаем, как воспитывать ребёнка. Не то что люди, вырастившие целый приход.

— К твоему следующему приезду я обязательно научу Алису говорить «папа», — заявляет Аня, перебираясь на переднее сиденье, когда дочь, уставшая после визита к родственникам, моментально засыпает.

Её волосы собраны в хвост, на висках выбились пряди. Мягкие черты профиля, длинные ресницы.

Живые зелёные глаза, полные энергии, время от времени стреляют в меня взглядом. Подпитывают. Подливают грёбаного топлива.

Я ещё не улетел, но меня уже раскачивает, будто попал в турбулентность до взлета.

— Или к твоему ко мне, — прямо намекаю.

— Или так.

Я протягиваю руку, нащупывая её ладонь, тонущую в моей.

Отсутствие категоричного «нет» заставляет сердце ускорить ритм от простой надежды до почти физического, мощного отклика.

Нюх обостряется, я улавливаю тонкий аромат кокоса, и меня швыряет в воспоминания прошлой ночи — той, что я хотел бы повторить и сегодня.

Стоны, запахи, интонации. Всё помню…

— Тебя сильно прессовали, пока мы с мамой перебирали вещи? — спрашивает Аня, рисуя узоры на тыльной стороне моей ладони.

Это приятно настолько, что я едва удерживаюсь, чтобы не закрыть глаза от удовольствия.

Я голоден до нежности.

Я хочу насытиться ею до самого отлёта, чтобы послевкусие не выветрилось хотя бы до следующей встречи.

— Да нет, нормально.

— Я тебе не верю, — говорит она, звонко смеясь и чуть поворачивая голову. — Он не мог не прессовать.

— Спросил, где я живу. Не грешу ли, пока тебя нет рядом. Было ещё что-то про соблазны — до того, как из комнаты не выскочила мелкая. Как бы там ни было, он волнуется. Не доверяет мне. Думает, возможно, что я верну тебя к ним впридачу с ребёнком.

— А ты?

Бросив мимолётный взгляд вправо, гашу в себе порыв крепко сжать жену до хруста в костях.

Внимание привлекает кольцо на безымянном пальце. Мы, не сговариваясь, вернули их без всякого пафоса.

Несмотря на искажённое восприятие, допуск разных исходов и навязчивые мысли о том, что где-то я свернул не туда, сейчас понимаю, что я на своём месте. Именно там, где и должен быть.

Мне больше не нужно искать обходных дорог, держаться за призрачные шансы или пробовать новые пути. Всё это осталось позади.

Я нашёл баланс. То, что искал. Нашёл своё.

— Сказал, что у нас по любви, поэтому соблазны отпадают сами собой. Никого возвращать я, разумеется, не собираюсь.

Коснувшись губами моей руки, Аня задерживается буквально на секунду, пряча улыбку.

Этого короткого касания хватает, чтобы внутри всё поплыло, и я притормозил на обочине. Оперевшись на подлокотник, тянусь к ней и зарываюсь пальцами в гладкие волосы. Её ладонь ложится мне на щёку, дыхание щекочет подбородок, а губы поддаются сразу, когда я сминаю их своими.

Отсчёт идёт на дни, поэтому каждый из них хочется проживать жадно.