Глава 8. Праздник вина
Золотая луна медленно вставала над горами. Гроза ушла, и озеро застыло, как тёмное зеркало, лишь блестящая дорожка лунного света дрожала на его поверхности.
Медленно спустилась ночь, рассыпав неяркие звезды по краю неба, и на площади собралась почти вся деревня. Запылали факелы. В деревне начинался праздник.
Масляные лампы в слюдяных колпаках висели на старых абрикосах, длинные столы украшали цветы и гирлянды виноградных лоз. Появились блюда с жареным мясом и куропатками, бутылки вина, сыр и лепёшки с травами …
Где-то неспешно наигрывала дзуна, а ей отвечала протяжная горская дудка. Все женщины пришли в широких цветастых юбках, с обнажёнными плечами и в лёгких блузках, подхваченных короткими корсажами. И это, как объяснил один из стариков, сидевших за столом рядом с Альбертом, всё ради танца. В разгар праздника, по местному обычаю, все женщины забираются в огромную бочку и танцуют — давят виноград ногами, вознося хвалу Богам за хороший урожай.
Завтра, конечно, принесут большое колесо, приведут лошадь и соорудят пресс. И лошадь будет ходить по кругу, давя сизые ягоды, а из тонкого желоба потечёт отжатый виноградный сок. Но сегодняшний танец и сегодняшний сок из ягод — для особого, самого первого вина, которое преподнесут в дар Богам.
Среди женщин Альберт увидел и Риту. Она шла рядом с хозяйкой дома, в котором они остановились, и на ней была такая же широкая цветастая юбка. Она улыбнулась ему и села за стол, напротив, а рядом примостился Цинта.
Вот же прохвост! Он же на шаг от неё не отходит!
Цинта и вправду, увязался за Ритой, всё расспрашивал её о чём-то, а она ему охотно отвечала, и князь даже забеспокоился, как бы Цинта не болтнул чего лишнего. Говорить правду, когда не надо — такой грешок за ним водился.
Все собрались, расселись за столами, дзуна умолкла, и староста деревни встал, велев наполнить кубки, и принялся говорить торжественную речь — благодарить хороший год, землю, урожай и милость Богов. Он долго говорил о том, что земля — это мать, солнце — отец, а вино — это их дитя, которое дарит всем радость, а потом кубки радостно стукнулись друг о друга, расплёскивая половину содержимого, все выпили и принялись за еду.
Разговор за столом потёк плавно, в основном о погоде, урожае, предстоящей осени, приметах и будущей зиме. Альберт ел молча, наблюдая за тем, как Рита разговаривает с хозяином одного из домов — пожилым виноградарем по имени Йола.
— Так, значит, это вы делаете знаменитое золотое фесское? Скажите, а в чём же его секрет, эта сладость и вкус! Этот бесподобный и такой насыщенный аромат! — донёсся до него обрывок её вопроса, и Альберт прислушался.
— Ах, найрэ, боюсь, если я отрою секрет, после этого вы не сможете пить золотое фесское с тем же наслаждением! — усмехнулся Йола.
— Нет! Нет! Ну что вы, меня трудно испугать! — рассмеялась она. — Если только вы не поите землю кровью младенцев!
— Нет, найрэ, дело тут совсем в другом.
— Ну расскажите же! И обещаю, я никому не открою ваш секрет, — лукаво произнесла Рита.
— Да это вовсе и не секрет, — ответил он, улыбаясь в ответ щербатым ртом, — всё дело в плесени и туманах.
— В плесени? — удивилась она.
— В плесени.
— И туманах! О Боги! Расскажите подробнее, это так интересно!
Альберт видел, как загорелись глаза старого виноградаря, неподдельный интерес и внимание со стороны красивой женщины будто стёрли с его лица несколько десятков лет.
Князь уже заметил, как умела Рита зажечь в людях огонь — ей всё было интересно, её искренние вопросы заставляли собеседников идти навстречу, и она улыбалась им так, будто душу открывала. Немудрено, что все тянулись к ней, как цветы к солнцу.
И, непонятно почему, Альберт вдруг почувствовал странное раздражение, в чём-то похожее на ревность. Почему она одаривает всех этим лучистым взглядом, а от него прячет глаза? Будто всё время его боится.
— …и влага в воздухе, которую даёт озеро, — говорил Йола напевно, — осень длинная, туманная и тёплая, мы оставляем жёлтый мускат висеть на лозе до поздней осени, и он усыхает, покрываясь плесенью от туманов, и от этого становится очень сладким, а уж потом мы делаем вино из этих ягод. Это и есть фесское золотое.
— А что делает плесень? — спросила Рита с интересом. — Зачем она?
— От неё ягода становится во много раз слаще и ароматнее.
— Как удивительно! Значит, во всём виноваты туманы?
— Выходит, что так, найрэ, — ответил Йола и налил ей в кубок, — да благословят их Боги!
— Красное вино у вас тоже очень хорошее, хотя, пожалуй, слишком терпкое, на мой вкус. Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что самые лучше красные вина делают всё-таки в Шербе? — сказала Рита лукаво.
— Ах, найрэ Рита, если бы у нас было столько солнца, сколько в Шербе, мы бы делали не просто золотое, мы бы делали солнечное вино из любого винограда! — воскликнул Йола.
И все подхватили его слова, снова стукнули кубки, и за столом стало шумно.
— Я погляжу, ваша сестра разбирается в винах не хуже нашего старосты, — произнёс сидящий рядом с Альбертом старик.
— Моя... сестра разбирается во многих вещах, — хмыкнул князь, не сводя с Риты глаз.
— И она у вас красавица!
— И не говорите! — он посмотрел на неё снова, уже поверх кубка, и увидел, как она снова смутилась и сделала вид, что не слышит их разговора.
— Замужем?
— Пока нет.
— Отчего же? Будь я помоложе, эх, я бы не пропустил такой случай!
— Разборчива.
— И то правда, не всякий совладает с умной и красивой женщиной, — вздохнул старик.
Староста встал, снова поднял кубок, восславил Богов и пригласил всех к чану начать ритуал.
Взметнулись факелы, окружая чан кольцом света, и женщины бросились к нему радостной стайкой. К высокому борту приставили деревянные ступени и помост, чтобы идти босыми ногами. Девочки принялись раздавать всем венки из виноградных листьев, а мужчины начали поднимать женщин на руки и под визг и хохот опускать в чан.
И откуда-то появился палмеро с бубном, отстукивая ритм. Подтянулась дзуна, полилась плавная мелодия, и дудки подхватили её, а поверх зазвучала скрипка. Скрипач — кудрявый коротышка — пошёл вокруг чана, и рядом с ним заскользила женщина с чёрной косой, уложенной на голове короной и украшенной кистями винограда. В руках у неё заиграли, щёлкая, деревянные браслеты, и её бархатный плавный голос затянул песню.
— Ну и что ты стоишь, подсади свою сестрёнку, пока наш Марко на неё не набросился, вон как глазами зыркает, — старик толкнул Альберта в бок.
Марко?
Альберт увидел высокого парня в тёмной рубахе с закатанными рукавами, который смотрел на Риту, и взгляд его был совершенно недвусмысленным. И то ли от выпитого вина, то ли неизвестно от чего, на Альберта внезапно накатила злость, он усмехнулся и, похлопав старика по плечу, произнёс негромко:
— Марко, значит! Хм. Я ему шею сверну, как котёнку. Если этот ваш Марко хоть пальцем до неё дотронется.
Он вышел из-за стола и подошёл к Рите, которая стояла босиком на помосте поодаль от взбирающихся по ступеням женщин, и легко подхватил её на руки.
— Ну что, сестрёнка, танцуешь ты также хорошо, как и пишешь стихи? — спросил он насмешливо и, прежде чем она успела что-то ответить, опустил в чан к остальным.
А сам прислонился к стене, скрестил руки на груди и стал смотреть.
Пламя факелов трепетало, и музыка плыла над площадью. Люди вокруг принялись хлопать, вторя в такт ритму, отбиваемому на бубне. Женщины приподняли юбки и танец начался…
Они кружились, обходя друг друга, спина к спине и плечо к плечу, то склоняя, то вскидывая голову, и капли виноградного сока падали на их обнажённые плечи…
Рита нашла его взглядом.
Вскинула голову, усмехнулась, и в одно мгновенье преобразилась…
То ли это вино изгнало сегодняшние страхи, то ли хмельной воздух этого праздника, то ли музыка стёрла вуаль смущения, но она больше не отводила глаз, и взгляд этот был другой.
Не взгляд — вызов. Дерзкий. Манящий. Огненный.
Венок из виноградных листьев слетел с её головы, и волосы рассыпались по плечам. И сама она была такая же гибкая и стройная, как виноградная лоза. Руки удерживали юбку, ноги отбивали такт, и брызги летели во все стороны.
Она смеялась. И эта улыбка…
…теперь она предназначалась ему. И Альберт улыбался в ответ, потому что она будила в нём что-то такое, до сих пор для него неизвестное. Какое-то новое томление в груди, сладкое и пьянящее совсем, как местное вино.
Так ли уж ему нужно в Эддар сейчас? Может, задержаться в Фессе? Пожить некоторое время… Он найдёт практику, не вопрос. А что дальше? Да ничего! Просто… узнать её поближе. Хотя она ведь не замужем, наверняка её отец будет беречь свою дочь, как зеницу ока. Ну, конечно! Берёг бы — не отпускал одну без охраны к Дуарху на рога в Мадверу, да ещё горной дорогой! Но всё равно вряд ли её отец обрадуется появлению лекаря-голодранца среди ухажёров. И он, как назло, ничего не понимает в овцах и шерсти! А если она замужем? Он ведь не спрашивал… Нет, точно нет, это бы он сразу понял. Замужних женщин он повидал немало на своём веку, и если они и прячут смущённо взгляд, то только для того, чтобы он подошёл поближе. И что ему с ней делать? Держаться за руки? Пить чай на веранде? Не жениться же на ней! Но ведь завтра…
…завтра она останется в Фессе, а он уедет в Эддар.
И мысль эта была до боли неприятной.
Князь взял со стола бутылку и выпил прямо из горлышка, не сводя горящего взгляда с танцующей Риты.
Приподнятая по бокам юбка показывала слишком много…
Ещё сегодня утром он ехал в Эддар, одержимый мыслями о Красном троне, и что? Всего-то один день! Скоро полночь, а он уже думает о том, как осесть в Фессе и снова начать драть зубы? Боги милосердные, что вдруг с ним стряслось за этот день? Что за наваждение? Что с ним сотворила эта женщина своими стихами и этой улыбкой? Он с ума сошёл? Нет, ему нужно выбросить её из головы!
Только как это сделать, если он глаз не может оторвать от её гибкого тела? От этого танца, её лица и этих губ. От этих рук, поддерживающих цветастую юбку, шеи, забрызганной каплями виноградного сока, и мокрой блузки, прилипшей к груди…
И все мысли у него только о том, какая она, должно быть, сейчас одуряюще сладкая на вкус…
Если коснуться губами её шеи…
Спуститься вниз дорожкой поцелуев…
Провести языком по груди от одной сладкой капли к другой…
Распустить завязки корсажа…
— Послушай, Альберт, — Цинта грубо вырвал его из этих грёз, незаметно появившись за плечом, как тень, — я вот тут сказать хотел, хм, ты же не обидишь эту девочку?
— Ты говоришь так, будто я только тем и занимаюсь, что обижаю девочек! — рявкнул князь, оборачиваясь, и снова приложился к бутылке. — С чего тебе только эта дурь в башку лезет?
Дуарх бы подрал Цинту! Подкрался, как вор!
— Просто, когда ты вот так смотришь на кого-то, то…
— То… что?
— Жди беды.
— И как же я на неё смотрю? — фыркнул Альберт.
— Будто съесть её хочешь.
Князь усмехнулся, снова отхлебнул из бутылки, но промолчал.
Хочет. Только он и сам не знает, чего именно хочет, будто… всего и сразу.
— Послушай, Альберт, это, конечно, не моё дело…
Но князь не дал ему договорить. Он повернулся резко, впечатав кулак в шершавое дерево открытой ставни и, глядя прямо в глаза, ответил:
— Цинта, ты же понимаешь, что всё, что ты начинаешь со слов «это не моё дело» — действительно не твоё дело? — и взгляд его, полный огня, испугал Цинту не на шутку. — А теперь сгинь живо, и чтоб я тебя не видел! И не вздумай ко мне лезть сегодня со своими дурацкими советами!
И ставня жалобно скрипнула под его кулаком.
— Охохошечки! — пробормотал Цинта, отступая в тень.
А князь повернулся и продолжил смотреть на танец, с каким-то странным исступлением, и Цинта поклялся бы всеми таврачьими Богами, что даже когда он собирался укокошить сына главы Тайной Стражи, в нём не было столько огня.
— Чую, всё это плохо закончится! — пробормотал он.
Альберт пил и смотрел, возвращаясь мыслями к завтрашнему утру. И злился на себя за то, что не может принять решения — он не знал, что ему делать. Вернее, знал…
В нём сейчас боролись два Альберта. Один — рациональный, тот, который мыслил трезво, совершая точные обдуманные шаги к своей цели. Тот самый, благодаря которому он стал хорошим лекарем, который слушал советы Цинты — хотел взойти на Красный трон, стать джартом и доказать всем, что Альберт Драго — бастард — ничем не хуже законных холёных детей Салавара.
И этот Альберт понимал, что нужно оставить в покое эту женщину, перестать пить и смотреть на неё, сейчас же пойти лечь спать, и завтра утром гнать коней в Фесс так быстро, как только сможет. Найти дом Миора, отдать Риту из рук в руки папаше-купцу, получить награду и ехать в Эддар. Его ждут дела поважнее купеческих дочек, пусть даже и очень красивых. В мире полно красивых женщин, и на ней свет клином не сошёлся.
Но был и другой Альберт, которого он ненавидел в себе, каждое утро, просыпаясь после очередных неистовых безумств, и каким он быть не хотел, но с которым ничего не мог поделать. Он ненавидел его потому, что этот Альберт был так похож на его собственного отца — горячий и буйный, с кровью, полной дикого огня, не способный спокойно пройти мимо красивой женщины или драки, и принимающий решения сердцем, а не головой. Деливший мир на белое и чёрное и умевший с одинаковой силой ненавидеть и любить. Тот, которому нужно было непременно вываляться в грязи и всё испортить. И этот Альберт не мог оторвать глаз от танца, и единственное, чего он хотел сейчас — узнать, какие же на вкус губы у Риты Миора, и, может быть, снова испытать то сумасшедшее чувство, что накрыло его на озере у обрыва, когда он лечил её ногу. И желание слиться с ней не только губами стало совершенно непреодолимым.
И что дальше?
…спрашивал он себя.
А дальше — гори оно всё огнём!
— Хех, я так погляжу, парень, никакая она тебе не сестра, — рядом с ним оказался старик, тот самый, что сказал ему про Марко.
Он стоял, опираясь на трость, и тоже смотрел на танец.
— Это почему же? — князь допил вино и поставил бутылку у стены дома.
— Да потому как вы смотрите друг на друга, — старик махнул рукой в сторону чана, — нравишься ты ей, парень, чего стоишь? Сегодня ночь, благословлённая Богами! Будь я на тридцать лет моложе — не стал бы терять времени!
И в этот момент второй Альберт окончательно победил первого.
Вскоре танец переместился на площадь — женщины выбирались из чана, но останавливаться уже никто не собирался.
И когда Рита взобралась на ступени, Альберт оттолкнулся от стены и подхватил её за талию обеими руками, поставил на помост и произнёс, чуть наклонившись к её уху и не отпуская рук:
— Потанцуем?
***
Рита ускользнула в самый разгар веселья, и Альберт нашёл её в конце улицы, упиравшейся в пирс. Она стояла, прислонившись к дереву, обняв себя за плечи, и смотрела на воду. Он подошёл, отшвырнул бутылку, которую держал в руке, и остановился совсем рядом.
Несколько танцев посреди площади, и Рита, такая горячая и гибкая в его руках, её улыбка, которая заставляла его улыбаться в ответ просто так, потому что он не мог её удержать, и желания, что обрушились на него так внезапно, всё смешалось, и он не знал, что делать. Хотелось просто дышать рядом с ней и ощущать её, и это было какое-то безумие, которому Альберт не мог найти объяснения.
— Я… устала. Пойду спать, — ответила Рита на его молчание и собралась уходить.
— Рита, подожди…
Голос его внезапно стал хриплым. Он поймал её руку и положил себе на грудь, накрыв другой рукой.
Этот день и эта ночь, танец, вино, луна, дрожащая в озере огромным золотым блюдом — все казалось нереальным. Что-то изменилось сегодня, что-то произошло, и он не понимал, что. Какие-то неведомые желания проснулись в нём и теперь будоражили кровь, и если она сейчас уйдёт, вместе с ней исчезнет странное волшебство этой ночи, а ему очень хотелось его продлить.
Он был пьян, слишком пьян и от вина, и от этого танца, и от этой девушки. И даже, наверное, это именно Рита породила какое-то безумие в его крови, и лучше было бы её отпустить. Но рядом с ней ему хотелось раскинуть руки и вдохнуть в себя весь мир разом, и казалось, что это ему по силам. А больше всего хотелось вновь коснуться её и почувствовать то, что было у обрыва на озере.
Но она испугалась и захотела высвободить руку.
— Пусти…
— Рита, я… мы завтра уезжаем.
— Да, я знаю. До Фесса совсем недалеко. Я… мой отец отблагодарит вас за помощь.
— Мне не нужна никакая благодарность от твоего отца. Но… от тебя… Если ты… Я бы хотел…
Он стоял к ней совсем близко, костёр, горевший у пирса, играл бликами на её лице, и она хотела уйти, но Альберт не дал.
Он видел, как вспыхнули её глаза от простого прикосновения, как расширились зрачки, поглотив всю голубизну, и её горячее дыхание коснулось его щеки.
— Ты ведь тоже этого хочешь? — прошептал он, наклоняясь к её лицу. — Я же вижу…
Горячая волна желания накрыла его с головой, смыла всё, оставив только одно...
Захотелось прижать её к себе, сорвать одежду, ощутить жар её тела, сладкий вкус виноградного сока на её коже, нежность губ... Слиться с ней, вдыхая запах её волос, и целовать, целовать в исступлении, раствориться в ней и впитать её всю в себя. И, кажется, никогда он не испытывал такой сильной жажды обладания, как сейчас.
Наваждение…
Он поцеловал Риту страстно, сильно, немного грубо, обхватив за талию одной рукой и зарывшись другой в её волосы. Судорожно вдохнул, чувствуя, как та самая волна счастья затопляет его и взрывается радугой через все небо. И на мгновенье, совсем короткое мгновенье, она ответила. Её губы разомкнулись и слились с его губами, так же горячо отвечая ему и бросая его в пропасть.
Но это был очень краткий миг.
— Нет! Отпусти меня! Отпусти! — воскликнула она, упираясь руками в его грудь и отталкивая.
И он отшатнулся, а Рита размахнулась и изо всех сил ударила его по лицу. И ещё раз, тыльной стороной ладони, оцарапав его губы перстнем.
— Ты что себе позволяешь! Да… как ты смеешь? Я помолвлена! — почти крикнула она.
Он опешил и от неожиданности разжал руки.
— Наглец! Как… как ты мог? — воскликнула она горько.
— Вот, значит, как! Помолвлена? Как внезапно! — он преградил ей путь, опустив руки на ствол дерева, нависнув над ней и тяжело дыша. — Что же ты раньше молчала?
Его затопила бешеная ярость. И разочарование. И боль… от того, что она его отвергла.
Помолвлена!
— Ты лжёшь мне, да? Лучше скажи… что я тебе не по нраву. Просто скажи мне это! — его глаза горели, и в них плясал огонь. — Я ведь сегодня спас тебе жизнь… дважды.
— И ты решил, что вправе требовать за это плату? А ещё лучше — взять её силой? — воскликнула она зло. — Ты мог бы оставить меня там, у озера!
— Плату? Взять тебя силой? Дуарх тебя раздери, да я в жизни ни одной женщины не взял силой!
Он вытер с губ кровь тыльной стороной ладони и, наклонившись, произнёс с глухой яростью:
— О, разумеется, синеглазка, я хотел бы получить такую плату, тем более, что должница сама намекала мне на это, показывая свои ножки! Но ты же, оказывается, помолвлена, лгунья!
Она снова толкнула его руками в грудь и воскликнула хрипло:
— Намекала? Да как ты смеешь! Подонок! Жаль, я не застрелила тебя там, у обрыва!
Она нырнула ему под руку и бросилась бежать вверх по улице, а Альберт так и остался стоять, прижав ладонь к оцарапанным губам.
— Проклятье! — прошептал он, уставившись невидящим взглядом в костёр.
Он ничего не мог поделать — разочарование, боль и злость захлестнули его в одно мгновенье, сплелись клубком змей внутри и ужалили в самое сердце. И губы горели так, словно она только что прижгла их клеймом позора.
Под его взглядом костёр вдруг ожил, взвился огненным языком, лизнув камыши у пристани, и они вспыхнули тут же, просто взорвались огненным вихрем, и сноп искр, ударив в небо, посыпался бисером на чёрную воду. Следом загорелись деревянные мостки, ведущие к воде, огонь покатился волной и взобрался на стог сена, а за ним полыхнули лодки, сложенные на берегу…
— Альберт! Альберт! Что ты делаешь! Мирна-заступница, да что же он такое творит!
Цинта подбежал и принялся трясти князя за плечо, но тот только смотрел невидящим взглядом на огонь, и огонь плясал безумный танец, словно повинуясь безмолвному приказу хозяина. Языки пламени взметались к небу один выше другого, гул стоял такой, что народ бросился прочь с площади с криками: «Пожар! Пожар!».
— Да очнись ты! Ты же спалишь всю деревню! — кричал Цинта, не переставая трясти князя.
— Плевать…
— Ох, прости меня Мирна-заступница! — недолго думая, Цинта схватил с земли глиняную бутылку и ударил ею князя по голове.
Пламя враз опало, рассыпаясь на тысячи искр, задымило и стало угасать, доедая остатки стога, а Альберт без сознания упал на жухлую траву.
***
Он проснулся утром в доме на кровати. Солнце стояло уже высоко, за занавеской, натянутой от печи, хлопотал Цинта, гремя тарелками, и беседовал с хозяйкой о том, как правильно готовить омлет.
Болела голова, муторно и нудно, и на лбу лежал здоровенный капустный лист. Альберт отшвырнул его и, запустив руку в волосы, нащупал на затылке шишку размером с голубиное яйцо.
— Цинта? Эй!
Лохматая голова тут же показалась из-за занавески.
— Доброе утречко!
— Доброе? Что-то не похоже… Что вчера произошло? — спросил князь, морщась. — Воды дай.
— А ты… что помнишь… из вчерашнего? — спросил Цинта, как-то с опаской протягивая ему глиняный кувшин.
— Пожар был, а потом я, кажется… вырубился? Так что случилось?
Цинта выглянул в комнату — хозяйка ушла во двор за яйцами, и произнёс тихо:
— Обещай, что ты не погонишься за мной с вертелом!
Альберт сел на кровати, держась руками за виски.
— Не погонюсь, говори уже, башка трещит, сил нет.
— А ещё, что ты не попытаешься меня убить каким-нибудь другим… способом, — добавил Цинта, оставаясь на расстоянии пяти шагов.
Альберт поднял глаза:
— Что-то ты темнишь, таврачья душонка, что случилось? Говори!
— Нет, ты мне сначала пообещай, что и пальцем меня не тронешь.
— Ну ладно, ладно, обещаю, так что ты опять натворил? — князь выпил воды и приложил к макушке мокрую ладонь. — Силы небесные, где это я так приложился?
— Ты вчерась полез к найрэ Рите, но, видать, что-то ей это совсем не понравилось, и она тебя оттолкнула.
— Это-то я помню, — он дотронулся до оцарапанной губы.
— Ну и ты хотел спалить всю деревню, а я тебе не дал.
— Что значит «ты мне не дал»?
— Я ударил тебя бутылкой по голове, — сказал Цинта, на всякий случай отойдя подальше, — а потом сюда притащил.
— Цинта! Какая же ты всё-таки скотина! — воскликнул князь и добавил, но уже без особой злости. — Я даже не знаю, что хочу с тобой сделать.
— Ты обещал меня и пальцем не тронуть!
— Ладно. Обещал. А если бы ты убил меня?
— У тебя крепкая башка, мой князь, да и я так … легонько.
— Я припомню тебе это «легонько»! Проклятье! Где Рита? Нам надо выезжать…
— Эээ, тут такое дело…
— Ну что ещё?
— Пообещай, снова, что не убьёшь меня.
— Цинта, гнус тебя задери? Что ты натворил? Огрел по башке ещё кого-то? — раздражённо спросил Альберт.
— Пообещай, мой князь, — Цинта отступил ещё на шаг.
Князь встал и произнёс хрипло:
— Если ты не скажешь, то я прямо сейчас затолкаю тебя в эту печь, — Альберт кивнул на открытую заслонку, за которой виднелись глиняные горшки.
— Ладно! Ладно. Только не злись! Но так было лучше для… всех нас.
— Да скажешь ты уже или будешь рожать до вечера?!
— Я дал Рите коня и отправил её в Фесс на рассвете.
Если бы можно было убить взглядом, то, вне всякого сомнения, Цинта упал бы замертво.
— Что ты сделал? — князь поставил кувшин с водой на стол. — Ты спятил? Отпустил её одну? Забыл, что в неё стреляли?
— Альберт, так будет лучше. И, я уверен, у неё всё уже хорошо. Я попросил хозяйского племянника проводить её до городских ворот, тут дорога-то идёт сплошь по виноградникам, кого тут встретишь?
— Седлай лошадей, доброхот хренов, живо!
— Зачем? Сейчас хозяйка яйца принесёт, омлет сделаю, тебе бы умыться, куда спешить, мы всё равно её не догоним, уж скоро полдень!
Князь в три шага оказался рядом, схватил Цинту за воротник, притянул к себе и произнёс грозно и тихо, глядя ему прямо в глаза:
— Я тебя не убью и даже не покалечу… я сейчас пойду, умоюсь, но, когда вернусь — лошади должны быть осёдланы. Ты понял?
— Но… мой князь… Альберт, ты же не собираешься…
— Собираюсь! Собираюсь, Дуарх тебя задери! И лучше тебе не пытаться мне в этом помешать.
— Но зачем она тебе? Альберт! Мало ли женщин?
— Я… может… прощения попросить хочу, — усмехнулся криво князь, отпустил Цинту и стремительно вышел из комнаты.
— Владычица степей! Всё хуже и хуже! Да зачем я только сказал! — сокрушённо вздохнул Цинта.
На его памяти князь ни у кого и никогда не просил прощения.
***
Фесс встретил их узкими улицами, башнями и высокими каменными заборами, которые закрывали собой заснеженные вершины гор. Солнце пригревало, и казалось, что в этот город осень ещё не добралась. Расписные ставни, рыжие купола храмов и арки, увитые диким виноградом, всё здесь дышало теплом… Цинта хотел полюбоваться городом, да не вышло — князь, как одержимый, погонял коня.
Дом купца Миора нашли быстро. Издали он выглядел весьма внушительно: кованые ворота выкрашены зелёной краской, и такие же зелёные ставни на всех трёх этажах большого каменного дома. У ворот мирно дремал охранник в огромном тюрбане. Во дворе под старыми каштанами стояли три экипажа, один из которых, чёрный лаковый с красными колёсами, стоил, по меньшей мере, десять тысяч ланей. Судя по всему, купец Миора был очень богат. И даже крыльцо в его доме не просто крыльцо — массивная лестница с сидящими по бокам мраморными львами и устлана оранжевым ковром. Когда Альберт и Цинта подъехали к воротам, служанка как раз нещадно чистила его щёткой.
— О-о! — воскликнул Цинта, разглядывая двор. — Видать, неплохо живёт Рита Миора!
В дом их проводили не сразу, охранник в тюрбане долго рассматривал странную пару, потирая левой рукой усы, а правую держал на поясе поближе к кинжалу. Сам он был хоть и пузат, как бочонок из-под вина, но на голову выше Альберта, да и рядом с кинжалом на широком кожаном поясе обнаружились айяаррский кнут и тяжёлая двухарданная сабля. И, вне всякого сомнения, человек в тюрбане умел ими пользоваться. Видимо, богатства купца Миора многим не давали спокойно спать.
Но, узнав, что Альберт лекарь, едет издалека и при себе везёт редкие лекарства, которыми, возможно, заинтересуется семейство купца, охранник пропустил его, предварительно заглянув в седельные сумки и отобрав баритту и кинжал.
Склянки и инструменты в сумках подтвердили легенду, наскоро придуманную Альбертом, и когда они остались одни в комнате с голубыми стенами и расписным потолком, Цинта шепнул:
— Ну ты и врать горазд, мой князь!
Но Альберт, погружённый в свои мысли, Цинту не слушал, лишь ходил от окна к окну, как тигр в клетке, временами пытаясь нащупать рукоять отсутствующей баритты. Служанка принесла им чай и сладости, а вскоре появилась и хозяйка.
Высокая стройная девушка в синем атласном платье и с искусно заплетённой косой. Золотые браслеты, серьги и кольца и даже поясок на платье был расшит золотыми узорами. Рядом с ней встала смотрительница — внушительного вида женщина в зелёном платке поверх клетчатого платья, скрывавшего её необъятную фигуру под многочисленными оборками.
Альберт поклонился, церемонно представился, отвесив пару пышных комплиментов городу, дому купца и присутствующим дамам, включая смотрительницу. Та даже зарделась от смущения. И Цинта подумал, что князь, когда хочет, может быть милым и любезным, и люди сразу тянутся к нему, как подсолнухи к солнцу. Только вот хочет он этого редко, а большую часть времени ведёт себя так, как будто задумал собрать коллекцию врагов побольше.
— Отца нет дома, он в Талассе, — ответила девушка в синем платье на вопрос о здоровье купца Миора. — Слава Богам, на здоровье он не жаловался.
— Могу ли я увидеть его дочь? — вежливо спросил Альберт.
— Я его дочь.
— Нет, не вас, Риту Миора, — князь улыбнулся, но руки нервно крутили пряжку на шляпе.
— Я и есть Рита Миора, — ответила девушка с улыбкой, — простите, что не представилась сразу.
— Хм, вы уверены?
— Милорд, странный вопрос. Конечно, я уверена.
Князь посмотрел на неё исподлобья, а затем перевёл взгляд на портрет внушительного вида мужчины, висевший в простенке.
— Это ваш отец? — спросил он, кивнув на картину.
— Да.
— Вы похожи, — произнёс Альберт задумчиво.
Мужчина на портрете был круглолиц и курнос. Чёрные, как смоль кудри, которые, как подтверждало сходство, передались и его дочери, стоявшей перед князем, карие глаза, оливковая кожа… Некоторая доля таврчьей крови, совсем как у Цинты. И ничего в облике этих людей не говорило о том, что Рита Миора, та, которую он встретил на озере, хоть какая-то им родня. Но князь всё-таки сделал ещё одну попытку.
— А у вас есть… ещё сёстры? Старшие?
— Нет, только братья. Но они младше. А к чему этот вопрос, милорд? Вы же вроде хотели предложить редкие лекарства? — удивлённо спросила дочь купца.
— Простите, найрэ, но нет ли в Фессе ещё каких-нибудь купцов по фамилии Миора?
— Нет, милорд. Но… почему вы спрашиваете?
— А вы или ваши… ну не знаю, родственники, не ездили давеча в Индагар или в Мадверу? К тёте, например?
— У нас нет родственников в Индагаре, да и в Мадвере тоже. Так что нет, не ездили.
— Вы уверены?
— Конечно, уверена, милорд! — уже раздражённо воскликнула девушка.
— А кто ещё из женщин живёт в этом доме? — Альберт оторвал пряжку от шляпы и засунул её в карман, и глаза его смотрели недобро.
— Милорд, кажется, вам пора, — произнесла строго дочь купца, — если у вас нет намерений ничего нам предложить, то я бы попросила вас уйти.
— Погодите! Погодите! — смягчился князь, видя, что она собирается уйти. — Извините за эти странные вопросы, но… дело в том, что в дороге мы повстречали одну женщину, я вынужден был оказать ей помощь… Она представилась как Рита Миора, дочь купца из Фесса, и я волнуюсь за её… жизнь. Быть может, вы её знаете?
— Послушайте, милорд, я не знаю, кого вы встретили в дороге и кто представился моим именем. Вам лучше уйти.
— Я уверен, вы должны её знать — высокая, стройная, синие глаза, белая кожа, красивая… очень. Не могла же она придумать это имя! Наверняка, она знает вас! Подумайте, нет ли у вас подруг, похожих на неё? — горячо произнёс Альберт.
— Милорд, мой отец возит украшения, шелка, парчу, жемчуг и бисер. В наших лавках бывают все девушки Фесса и не только Фесса, приезжают из Индагара и Мадверы, и даже из Талассы. А моя тётя содержит лучших портних во всей округе. Поверьте, все молодые и красивые женщины знают нас и наши лавки, и все знают, где и как я живу. Любая из них может назваться моим именем и рассказывать о том, что видела в лавке. Поэтому прошу, не пугайте моих людей, уходите, мы не сделали вам ничего плохого.
Она махнула рукой охраннику, и тот навис над Альбертом, держась за рукоять сабли.
— Премного благодарны, найрэ, здоровья вам и вашему отцу, долгих лет и успешной торговли! — воскликнул Цинта, втиснувшись между охранником и князем. — А нам пора, Альберт, нам ещё лошадь забрать надо.
Охранник провожал их до ворот очень настойчиво, дыша в затылок.
— Она же врёт! Она явно что-то скрывает! — произнёс Альберт с раздражением, отвязывая лошадь.
— С какой стати ей врать, мой князь?
— Ну мало ли! Ты сам подумай, откуда Рита, та Рита с озера, могла знать об этом купце и его дочери? Они точно знакомы, очень хорошо знакомы. И Дуарх меня раздери, если я сейчас не выясню, что же она знает! Она слишком уж хорошо объясняла, почему любая девушка может представиться её именем, будто ждала такого вопроса!
— Нас уже и так выставили за дверь после того, как ты едва не нахамил им, теперь нас ещё и спустят с лестницы, а то и отведаем сабли.
— Спустят с лестницы? Цинта, да я спалю этот дом дотла, если понадобится, но я должен узнать правду!
— Нет, мой князь, если ты спалишь этот дом дотла, то ты уж точно ничего не узнаешь. Может, ты ещё и пытать будешь эту бедную девушку?
— А что ты там говорил про лошадь?
— А, так Рита сказала, что оставит лошадь у постоялого двора, тут где-то недалеко от Храма.
— Что? — рявкнул князь. — И ты всё это время молчал, Дуарх тебя раздери? Почему у постоялого двора? Почему не здесь? Хотя…
— Да я не знаю, она так сказала, что лучше нам будет забрать её там. Я и не спрашивал почему…
— Молись, чтобы она и правда была там! Или я спалю и постоялый двор, и весь этот треклятый Фесс! И тебя вместе с ним!
Князь был в ярости. И ярость эта была так сильна, что он даже не смог совершить ничего по-настоящему безумного, потому что впервые в жизни она была направлена внутрь него, а ни на кого-то вокруг. Он проклинал себя за вчерашнее на чём свет стоял.
Он ехал и предвкушал эту встречу, надеясь снова увидеть Риту и загладить свою вину. Разумеется, она соврала про помолвку! Соврала, потому что он вёл себя, как идиот! Набросился на неё, за руки хватал, и был пьян, как свинья. Боги милосердные, да он совсем растерял свой шарм, раз опустился до того, чтобы набрасываться на женщин в темноте! Нет, в этот раз всё будет по-другому. И она его простит. Никуда она не денется. А потом…
А потом будет видно, что делать.
И вот теперь он чувствовал себя обманутым. Не просто обманутым — настоящим глупцом, которого женщина обвела вокруг пальца.
Она лгала ему! Лгала всё это время. И как искусно! Фальшивая купеческая дочь! Фальшивое имя! Всё было ложью! Кроме одного…
Того странного безумного ощущения счастья, которого он не мог забыть. Её глаз и этой улыбки. И краткого мгновенья, когда она ответила на его поцелуй.
— Но, я думал…
— Лучше бы ты не думал, Цинта! — воскликнул князь, одним прыжком оказавшись в седле. — Вот видишь, чем заканчиваются добрые намерения?
Он стегнул коня и помчался вниз по улице.
Её лошадь и правда была там.
Только никакой Риты Миора на постоялом дворе не оказалось. А хозяин сказал, что дама, похожая по описанию, была рано утром, и её дожидался экипаж, гружёный сундуками, на нём она и уехала, а куда… этого хозяин не знал.
И Цинта молился про себя всем таврачьим Богам, наблюдая, как князь коршуном навис над несчастным мужчиной в потёртом жилете. И он надеялся, что он хотя бы не покалечит ни в чём не повинного человека.
Но ничего не произошло. Альберт как-то сник, отошёл в сторону и остановился у забора, навалившись на него сверху, жевал травину и смотрел куда-то вдаль. И только когда он внезапно рассмеялся, обернувшись, Цинта понял — в этот раз пронесло.
— Так глупо попасться! — он отшвырнул травинку и произнёс голосом, полным горькой насмешки: — Купеческая дочка из Фесса! Как же! Как же! Сам подумай — меткий стрелок из арбалета, поэмы Тириана! Шикарная карета, ливрейные слуги! Пустынная дорога, нападение и треклятые эти виноградники! Как же я не понял сразу, а? Виноградники, Цинта, понимаешь?
— Что «виноградники»? — осторожно спросил слуга, не совсем понимая, о чём говорит Альберт.
— Она восхищалась их красотами так, будто раньше никогда их не видела! Вот уж, что странно для той, кто родился и вырос в Фессе! Выясняла, как делают фесское золотое! И дороги она не знала! — Альберт покачал головой и добавил. — Эх, Цинта, я просто идиот!
— Какая самокритичность, мой князь!
— И ты идиот.
— А я-то с чего?
— А с того, что эта Рита, она мне хотя бы понравилась, и я, ослеплённый желанием, думал… ну ты сам понимаешь, о чём я думал! А вот ты куда смотрел?
— А я смотрел, чтобы ты, ослеплённый желанием и своими думами, не спалил что-нибудь по дороге.
Князь покачал головой.
— Но это же даже младенцу было ясно, что она не дочь купца, что она не просто так оказалась на той дороге, и что в неё стреляли не потому, что кто-то баловался арбалетом!
— И что же ты думаешь?
— Думаю, что это очень непростая женщина — Рита с фальшивым именем! И что настоящая Рита Миора вряд ли знает её на самом деле, — выдохнул князь с досадой.
— Ну, слава Всевидящему Отцу! Кто-то, наконец, прозрел, и, видать, что Фесс вместе со мной мы теперь сжигать не станем! — воскликнул Цинта и, заметив какую-то странную досаду на лице князя, добавил уже мягче. — Альберт, может это и к лучшему, а? Ну то, что она уехала?
— Утешать меня вздумал? — фыркнул тот в ответ.
— Ну, ты же расстроен…
— Я не расстроен Цинта. Я просто зол. А это не одно и то же.
— И что ты теперь собираешься делать?
— Что я собираюсь делать? — прищурился князь и поставил ногу в стремя. — А то, что и собирался с самого начала, пока ты, таврачья душонка, не заставил меня лезть в тот обрыв. Этот треклятый север скоро совсем превратит меня в мужлана. Но, знаешь, что — юг лечит. К Дуарху всех купеческих дочек! Мы едем в Эддар!