Глава 20. Хороший совет

— И ещё вопрос, всё-таки, с чего вдруг, Альберт? — спросила Милена, с треском распахивая веер. — Ты внезапно понял, что не хочешь быть двадцать пятым в очереди за куском пирога?

— Оставь свой сарказм Таиссе с Хейдой, — ответил Альберт, усаживаясь в кресло, — я бы хотел обсудить детали.

— Нет, ты должен ответить. Почему ты решил принять моё предложение? — спросила она прищуриваясь.

— Это важно?

— Важно. Потому что с тебя станется и попытаться меня обмануть, договорившись за спиной ещё и с дядей Гасом, - голубые глаза Милены холодно блеснули.

— Я поразмыслил над твоими словами и… не думал, что скажу такое, но ты была права насчёт количества желающих. Я и правда не хочу быть двадцать пятым в очереди, — пожал Альберт плечами.

— И чего же ты хочешь?

— Патенты на торговлю, о которых ты говорила, меня бы вполне устроили. И к тому же я не горю желанием торчать при твоём дворе, как и ты едва ли жаждешь меня видеть здесь ежедневно. Так что управление портом и торговля будет лучшим выходом для нас обоих. Вдали друг от друга мы можем сосуществовать вполне счастливо.

— Ты что-то понимаешь в торговле? — хмыкнул Драгояр.

— Не стоить судить всех по себе, — ответил Альберт, не глядя, — или ты не допускаешь мысль, что кто-то может разбираться в том, в чём не разбираешься ты?

— Ты снова хочешь отведать моего кулака? — Драгояр оттолкнулся от стены.

Милена с треском сложила веер и шикнула на брата. Альберт встал и подошёл к окну, разглядывая сад. Сегодня он не будет с ним драться.

Он что, и в самом деле хочет, чтобы они управляли прайдом? Положа руку на сердце, Себастьян был бы, всё-таки, лучшим верховным джартом…

Пожалуй, ему стоит превратить патенты в деньги и уехать отсюда, как только такое станет возможным.

— Хорошо, я согласна, — ответила Милена. — Бумаги будут готовы до конца недели.

— А теперь, пожалуй, стоит обсудить что я получу, если твой брат умудрится проиграть, — произнёс Альберт негромко, разглядывая две фигуры, гуляющие по парку.

Иррис и Гасьярд.

Они шли под руку, не торопясь, и очень мило беседовали. Гас что-то объяснял, указывая рукой то в одну сторону, то в другую, и выглядели они очень мило, совсем как старые друзья.

Что понадобилось этому лису от Иррис? Проклятье!

Ему было неприятно видеть их вместе, и хоть он понимал, что ничего такого в их прогулке нет, но будь его воля, он бы как следует придушил дядю Гаса потому что знал — Гасьярд ни с кем не гуляет просто так. Либо что-то вынюхивает, либо плетёт свои сети.

— Проигрыш мы не будем обсуждать, — ответила Милена.

— Так не пойдёт, сестрица, ведь противная сторона оплачивает моё участие независимо от исхода поединка.

Фигуры остановились, и Альберт увидел, как Гасьярд достал платок и коснулся им лица Иррис. И этот жест, в чём-то вполне невинный, ударил его в самое сердце.

Она гуляет с ним под руку, позволяет касаться своего лица, она танцует со всеми и только ему она отказывает во всём…

И умом он понимал, что эта ревность глупа, и что у него нет на неё права, что его злость не рациональна, и что поведение Иррис вполне логично, и ничего такого в их прогулке с Гасьярдом нет, но сердце не хотело подчиняться уму. Сердце гнало кровь по венам, заставляя биться пульс в висках, и хотеть только одного — сломать руку дядюшке Гасу, ту самую, в которой он держал треклятый платок…

Он отвернулся, ощущая ноздрями огонь, который подобрался уже к самому горлу.

Забыть её. Забыть. Забыть! Он ведь себе поклялся! Прочь из этого дворца…

— Если ты будешь со мной торговаться, то я, пожалуй, отдам себя в добрые руки братишки Себастьяна, — зло бросил Альберт, — Дуарх с ним с портом, если Драгояр проиграет, его мне и так не видать, как своих ушей. Но патенты должны быть моими до поединка и независимо от его исхода. Так ты согласна?

Он смотрел на неё внимательно, и, наверное, что-то было в его лице, от чего Милена прищурилась и ответила коротко:

— Хорошо. Договорились. Но ты дай слово.

— И ты ему поверишь? — усмехнулся Альберт.

— Насколько я помню наше детство, слово своё ты не нарушал ни разу, — произнесла Милена с вызовом. — Или что-то изменилось?

— Даю слово.

— И ты вот легко ему поверишь? — спросил Драгояр удивлённо. — Тебе что, достаточно одного слова этого бастарда?

— Его слова мне достаточно, — ответила Милена.

— До встречи, — буркнул Альберт и спешно покинул комнату.

Разговор и так продлился почти час, и оставаться здесь было выше его сил.

Он умылся прямо в фонтане, стирая с лица остатки чёрной смолы, и быстрым шагом направился к конюшням. Увидев Таиссу, которая садилась на лошадь, хотел уже пройти мимо, но она остановила его.

— Плохо выглядишь, — усмехнулась уголками губ, вложив в эту усмешку всё своё высокомерное презрение, — а впрочем, ничего удивительного. Вы сцепились на торжественном приёме как последние дворовые псы — очень в твоём духе. Вижу, ты с утра уже побывал у Милены?

Альберт посмотрел на Таиссу с раздражением, и хотя об их с Миленой договорённости следовало молчать как можно дольше, но злость, которая переполняла его со вчерашнего вечера, не давала мыслить рационально. Он хотел лишь одного — чтобы Таисса просто замолчала и оставила его в покое. Или, чтобы она, наконец, захлебнулась своей желчью.

— Нет лучшего времени для заключения союзов, чем утро, не находишь? — он подмигнул ей.

— Союз с Миленой? Ты серьёзно? — усмехнулась Таисса. — Ты за этим дрался вчера с Драгояром?

Но непроницаемое лицо Альберта стёрло усмешку с её губ.

— А ты думаешь, я шучу? Деньги творят чудеса, сестрёнка! Что такое пара тумаков от Драгояра по сравнению с патентами на торговлю? Мы уже помирились и теперь лучшие друзья, — наступила его очередь усмехнуться. — Передавай привет Себастьяну! Увидимся на совете.

Он редко видел сестру разъярённой. Таисса всегда отличалась холодным сарказмом и умением бить тонко и изящно, но сейчас её словно подменили. Таких оскорблений он не слышал даже от Милены, а уж та была гораздо более темпераментной и никогда не стеснялась в выражениях. Но сегодняшним утром сёстры словно поменялись местами.

Альберт не стал отвечать на её угрозы, развернулся и нырнул в тёмное нутро конюшен.

Что он вообще делает здесь, в этом зверинце? Зачем ему всё это? Он что, и в самом деле хочет всю жизнь сражаться со своей склочной роднёй? Выслушивать колкости сестёр и разбираться в хитросплетении их интриг?

Он ехал сюда, мечтая занять место верховного джарта, доказать всем, что…

А что он хотел доказать? Что он лучше их? Или что не хуже? Или что отец был не прав?

Так почему ему сейчас стало это безразлично? Почему ему наплевать? Как так случилось, что всё, чего он хочет — ту девушку в светлом платье, гуляющую по парку, и оказаться с ней как можно дальше отсюда?

И он точно не хочет служить Милене с Драгояром. И жить под одной крышей с Таиссой… Но он дал слово и его придётся держать. По крайней мере, пока не состоится поединок.

А потом... он уедет куда-нибудь. В Рокну, например, будет писать сонеты у моря, а Цинта будет делать настойки и мази. Или что он там ещё хотел делать...

Но сейчас ему нужно побыть некоторое время вдали от этого места.

***

«…и вот, Учитель, его нет уже третий день. Хоть и надоел я вам со своими жалобами, а не с кем мне поделиться, так хоть душу отведу в письме (вы, ежели оно вам надоело, не читайте, но так мне всё равно легче, как вроде я поговорил с вами)! Так вот, я ходил в Нижний город и нашёл его в порту. Есть там какие-то жуткие катакомбы, где собирается всякий сброд. Нет, и приличные господа там тоже бывают, делают ставки на кулачные бои. Вот там я его и нашёл — на арене. И сдаётся мне, что с самого того злосчастного бала он ни одной драки там не пропустил. Мыслимое ли дело, валяться в грязи и лупить друг друга целыми днями на потеху публике! Но, надо сказать, что ставят на него хорошо, и из всех боёв он один только и проиграл, так что хоть какая-то польза с мордобития — денег подзаработал.

Толку, правда, с тех денег чуть, потому как он их все идёт спускать в бордель к некоей Вэйри, которая ему вроде как друг (так он сказал). И он сидит там в углу и пьёт напропалую уже которую ночь, и платит за то, чтобы заведение было закрыто. Так пить можно и дома! В бордель-то совсем за другим ходят, а он только пить! Хоть бы друзей каких позвал, ведь в день нашего приезда он такой праздник закатил в том же борделе, и народу было! А теперь он пьёт в одиночестве… а кто, скажите мне, пьёт в одиночестве? То-то же и оно! Qui bibit immodice vina, venena bibit.*

*(прим. лат — кто неумеренно пьёт вино, пьёт яд)

И спит он там же. Я даже к Мунсу сходил, просил его вразумить Альберта, да только он Мунса девкам сдал, а сам так и остался сидеть в углу. Я пытался поговорить с ним, но он сказал, что если я ещё раз приду, то он и меня девкам сдаст на растерзание, а если они не справятся, то утопит меня в бухте. А девки там очень уж боевые, но у меня теперь есть Армана, так что девки мне эти без надобности. И вот что мне делать? Видели бы вы его лицо! Гребцы на галерах и те краше!

Осталось у меня последнее средство, но чутьё мне подсказывает — плохая это затея. Приходила ко мне вчера леди Иррис — искала его. Сказала, поговорить надо. Не сказала, правда, о чём, но, надо думать, что-то важное, потому как была она очень уж грустная. И я всё ей рассказал про бои и про бордель и попросил написать ему записку, а я передам. Пусть он придёт сюда, во дворец, для разговора. Глядишь, может ему и полегче станет. Так вот сейчас её и отнесу, и письмо вам заодно отправлю.

Всех Вам благ и долголетия, Ваш верный Цинта».

Девушка закончила смазывать ссадины на лице Альберта, а потом, отставив в сторону баночку, медленно провела пальцами по шее и улыбнулась призывно и маняще. Среди всех девиц в борделе, Рози по части врачевания была самой талантливой.

— Нет, Рози, не сегодня. Просто принеси ещё вина, — Альберт отвёл её руку, ссадил девушку, попытавшуюся забраться на колени, и потянулся за кубком.

Он только пришёл после боя. Скулу саднило от встречи с каменным крошевом арены, болело в правом боку — пропустил коварный удар противника, и разбитые костяшки пальцев напоминали о себе, стоило сжать руку в кулак, сразу же лопались засохшие раны. Но усталость и боль в мышцах была даже приятной.

Без очередного боя он теперь не мог заснуть — огонь сжигал всё внутри, и с каждым днём это пламя только росло, заставляя выходить на арену снова и снова. А вечера проводить в обнимку с вином, потому что мало замучить тело до полусмерти, нужно ещё и затуманить голову до бесчувствия, заставить себя перестать думать о том, что будит в крови этот сумасшедший огонь…

Это помогало… но ненадолго.

Боль отвлекала, ярость уходила в удары, словно вода в песок, а вино, как и положено, дурманило голову, но к утру всё возвращалось обратно. И на рассвете он снова смотрел на Большой дворец, подсвеченный розовым светом восхода, и ему казалось, что какая-то непреодолимая сила влечёт его туда, вытягивая из него душу.

Он обливался холодной водой, наматывал кесты на кулаки и предплечья и снова шёл на арену…

Альберт откинулся на мягкую спинку кресла.

Он чувствовал, как мистресса Вэйри наблюдает за ним с другого конца зала. Она появилась из-за резных дверей и махнула рукой девушкам — отойдите, подошла, села поближе на обитый красным бархатом диван и наполнила его кубок.

— Какое горе ты пытаешься залить вином, Берти? — спросила тихо, глядя на него внимательно. — Ты проводишь здесь уже какую ночь, но только пьёшь беспробудно и платишь. Чтобы пить есть таверны и кабаки. Тебе не по нраву мои девушки? Скажи, в чём дело?

Он поставил локти на стол, посмотрел на Вэйри искоса, достал из кошелька горсть монет, только что выигранных в бою, и положил на стол перед мистрессой.

— Если я слишком мешаю, то вот, — он подвинул деньги ребром ладони, — закрой заведение на ночь и отпусти девушек… пусть делают… что хотят. А я посплю тут, в уголке. Я устал.

Вэйри грустно посмотрела на его опущенные плечи, на кинжал, который он воткнул в столешницу, и, взгляд бессмысленно блуждающий где-то на дне кубка, и, аккуратно сдвинув монеты в свою ладонь, махнула псу у двери, велев запереть и никого не пускать.

— Разбитое сердце? — спросила осторожно.

— Хоть бы и так, какая разница?

— Здесь лечат разбитые сердца, мальчик мой, ты же знаешь, — она повела рукой в сторону девушек, — выбери ту, что похожа на неё, отведи наверх и представь, что это она.

Альберт усмехнулся и выпил вино до дна.

— Если бы это меня вылечило, Вэйри, я бы жить поселился в твоём борделе. Но, боюсь, от моей болезни нет лекарства.

Мистресса махнула девушкам рукой, и они отвернулись, расселись на диванах в другом конце зала, а одна из них заиграла на клавесине грустную мелодию.

— Я бы хотела увидеть её, — произнесла Вэйри спустя некоторое время, — наверное, это необыкновенная женщина, раз она заставила тебя так страдать.

— Да. Необыкновенная. И, похоже, Боги решили, что я недостоин такой женщины.

— Ты достоин самой лучшей женщины, Берти.

— Почему ты так думаешь?

— У тебя доброе сердце.

— Доброе сердце? У меня? — он снова усмехнулся и посмотрел в тёмные глаза мистрессы. — С чего ты это взяла?

— Уж я повидала мужчин, поверь, знаю, что говорю, — она чуть улыбнулась, — ты никогда ни разу не ударил и не обидел ни одну из моих девочек. Ты не бывал груб, не кричал и часто платил просто так, за веселье, и только потому, что тебе нравилась их радость. А кто, скажи, думает о том, чтобы радовать таких, как мы? Мужчины приходят сюда, чтобы покупать тела, они не видят в нас людей, они хотят лишь одного — выпускать на волю своих демонов. А ты ищешь любовь и приходишь сюда покупать именно её. Только бордель не то место, где её можно найти. Я умею читать в душах, Берти.

— Дуарх бы тебя побрал, Вэйри! — усмехнулся Альберт, подвигая ей кубок и наливая до краёв. — И что же ты прочла в моей?

— Ты хочешь любви, — ответила она, чуть пригубив вино, — хочешь, чтобы тебя любили, я вижу эту жажду. И вижу также, что мои девочки не могут дать тебе такой любви, какую ты ищешь. Но ты красив и молод, у тебя есть деньги, ты можешь стать самим верховным джартом и ты из Дома Драго. Я знаю, что в Эддаре многие женщины мечтали бы заманить тебя в свою постель и одарить любовью. Так в чём дело? Почему ты ещё здесь? Чего именно ты хочешь, Берти?

Он сжал руку в кулак, глядя, как на костяшках от натяжения трескаются едва затянувшиеся раны и выступают капли крови…

— Я хочу, чтобы меня любили просто так, таким, какой я есть, — ответил он тихо, — не за что-то… Не за деньги, не за то, что я из дома Драго… Не за то, что я могу стать верховным джартом… Чтобы… она любила меня… просто любила…

— Все хотят такой любви. Начиная с того дня, когда мать впервые берёт ребёнка на руки, всё, что ему нужно — её любовь. Именно такая, не за что-то… просто потому, что он есть. И до последнего дня это единственное, что нужно нашей душе — иначе она пуста, — произнесла Вэйри грустно.

Альберт выдернул кинжал и положил его на край стола.

— У меня не было матери, и я такой любви не знал… Отец меня ненавидел… Да все ненавидели. Была няня очень давно… только она, пожалуй, и любила меня, но отец услал её, сказав, что бастардам нужно заботиться о себе самим. Во всём мире есть только один человек, которому на меня не наплевать, — произнёс он с иронией.

— Ну, хоть один-то есть.

Альберт посмотрел на мистрессу.

— Печально, что этот человек — я. Хотя, может, вот ещё Цинта беспокоится за меня — уж не знаю, что он во мне нашёл. И ты права насчёт пустоты в душе… Я хочу заполнить эту пустоту, и я нашёл ту, кто может это сделать, — в глазах Альберта вдруг появилось сияние, серое облако тумана растворило стальной блеск и замерцало мягким светом, — и я бы отдал ей всё — всю свою душу, всего себя, до капли… без остатка… Но ей это не нужно… она не хочет меня… Она ранила меня стрелой, Вэйри, вот сюда, в шею — жаль, что она не убила меня прямо там!

Он выпил вино залпом и стукнул кубком по столу.

— Она любит другого?

— Я… не знаю. И лучше бы и не знать. Потому что так есть хоть крошечная, но надежда. Но каждый раз, когда я рядом с ней, я всё разрушаю, я не владею собой, я пытаюсь вырвать из неё признание, и от этого только хуже. Теперь она меня избегает. И эта страсть — она меня пожирает изнутри, потому что я никак не могу получить то, чего хочу.

— А чего именно ты хочешь, Берти? Чтобы она любила тебя так же страстно, как ты её? Что ты хочешь, чтобы она сделала? — Вэйри спросила тихо и придвинулась чуть ближе.

— Всё, чего я хочу, чтобы она просто сказала «да». Что она просто любит меня, неважно как, пусть не так сильно, как я — кто-то всегда любит меньше. Я согласен и на это. Согласен ждать, сколько нужно, если бы она только дала мне надежду! — ответил он горько.

— А ты говорил ей это? То, что сейчас говоришь мне?

— Нет. Она и слушать меня не станет. Она меня боится.

— Потому что ты требуешь от неё признания?

— Да… наверное.

— Ну так перестань требовать, Берти! Как мать любит своего ребёнка? Она отдаёт, ничего не прося взамен, она просто хочет, чтобы он был счастлив. И ты попробуй просто отдавать. Возьми всю свою страсть и преврати в любовь, и отдавай без остатка как ты и сказал. И поверь, если в ней есть к тебе чувства, она не устоит. Ни одна женщина не устоит.

Он посмотрел на Вэйри внимательно, чёрные глаза мистрессы лучились пониманием, она накрыла его руку своей ладонью и добавила тише:

— Будь с ней рядом, согрей её своей любовью. Погаси этот пожар, ведь никто не хочет сгореть заживо, а вместо этого подари ей тепло — свою заботу и внимание. Пусть она увидит твою душу, и как птица, которая видит уютное гнездо, однажды она захочет в нём поселиться.

— Ты удивительная женщина, Вэйри, — он похлопал её по руке, — и очень чуткая. Но дело в том, что твой совет мне не подходит. Она — невеста моего брата. И я не могу быть рядом и заботиться о ней так, чтобы не скомпрометировать её. Потому что… у меня же всё на лбу написано! И я думал… надеялся, что если она испытывает такие же чувства, то её страсть могла бы разорвать эту помолвку, но её ум и воля сильнее её чувств, а мне нечего им противопоставить. Нет ничего хуже волевых и умных женщин! — усмехнулся он, наливая ещё вина. — Она избегает меня и прячется очень старательно. Она даже в глаза мне не смотрит!

— Ты ещё так юн, Берти, — усмехнулась Вэйри и дотронулась до его плеча, — я дам тебе другой совет. Прислушайся к нему, если хочешь быть счастлив. Если бы её воля была крепка, а чувства поверхностны, не стала бы она тебя избегать. Она бы тебя дразнила, намекала и отталкивала, но не подпускала бы слишком близко, она всегда держала бы тебя рядом, ведь это удобно — иметь в запасе такого пылкого поклонника. А если она тебя избегает, если не смотрит в глаза, не делает намёков, поверь, она прячется от тебя именно потому, что боится не совладать со своими чувствами, потому что не доверяет своей воле и уму, и ты будешь просто дураком, если отступишься прямо сейчас!

Альберт покачал головой и ответил:

— Нет, Вэйри, я не могу быть послушным и ходить за ней тенью. Рядом с ней я не владею собой. Наверное, Цинта прав, я случайно могу просто сломать её, как тот цветок, потому что во мне сейчас слишком много ярости… И мне лучше держаться подальше от неё. Я поклялся её забыть, и я забуду. Я буду пить и драться до тех пор, пока что-то из этого мне не поможет и не вылечит от этой болезни. Или не убьёт меня окончательно. Так что поставь тут ширму, завтра я снова приду сюда ночевать. И, кстати, раз уж ты сегодня решила составить мне компанию, давай поговорим лучше о тебе. Всегда хотел спросить — почему ты стала мистрессой?

— Не думаю, Берти, что сейчас тебе нужно знать мою историю, к тому же, — Вэйри кивнула на дверь, — к тебе пришли.

Цинта осторожно пробирался вдоль стены, бросая косые взгляды на девушек в красных корсажах и сетчатых чулках. Одна из них направилась к нему, но Цинта быстро преодолел расстояние до Альберта и подсел к нему с другой стороны.

— Я же сказал тебе не приходить, какого гнуса ты здесь забыл? — спросил Альберт, подвигая ему кубок и наливая вина. — Или ты пришёл к ним?

Он указал кубком на Рози, которая, закусив губу и выставив вперёд ножку в изящной туфельке, весьма недвусмысленно рассматривала нового гостя.

— Я принёс тебе записку, — шепнул Цинта, протягивая ему сложенный вчетверо листок.

— От кого?

— Сам посмотри.

Князь развернул листок, пробежался по строчкам, и Цинта мог бы поклясться, что почти ощутил кожей дрожь пламени, исходившего от него.

— Она хочет меня видеть? — спросил Альберт хрипло. — Зачем?

— Я… не знаю. Она просто просила передать записку. Я передал, — Цинта подумал, что сейчас был очень опасный момент, потому что на лице у Альберта застыло такое выражение, как будто в спину ему только что вошла стрела.

Князь встал, молча схватил баритту и камзол и быстрыми шагами направился к выходу, а Цинта рванул следом.

Вэйри лишь усмехнулась и, убирая со стола бутылку, произнесла вслух:

— «Я поклялся её забыть, и я забуду». Ну кто бы сомневался!

Альберт вскочил на коня, на ходу спрашивая Цинту:

— Как я выгляжу?

— Как младенец в розовом пуху!

— Хочешь отведать кулака?

— Ты выглядишь так, будто три дня валялся в вонючей яме, тебя били сапогами по морде, а потом ты ещё и пил неделю беспробудно в борделе, мой князь! Вот как ты выглядишь! Сам будто не догадываешься! В таком виде я бы даже на конюшне не рискнул показаться.

— Проклятье! — рыкнул Альберт, стегнул лошадь и помчался, как одержимый, в сторону холма.

— Охохошечки! Владычица степей! Плохая была это затея! Очень плохая!

И Цинта поскакал следом.

***

Иррис думала, что сможет поговорить с Альбертом в тот же день, когда прочла дневник отца. Она вышла на прогулку в сад, долго бродила по дорожкам, поглядывая на окна Большого дворца, но он так не появился. Остаток дня она провела в библиотеке, жадно читая книги об айяаррской магии и где-то в глубине души надеясь, что, возможно, он заглянет туда. А вечером она ужинала с Себастьяном на террасе и рассеянно ковыряла вилкой еду, потому что у неё накопились вопросы, а ответов по-прежнему не было.

В одной из книг она нашла описание ритуалов, связывающих одного айяарра с другим, их было множество, и у каждого были какие-то особенности: помолвка, свадьба, соединение ученика с учителем, лекаря с больным, связь для поединка…

Она вспомнила их с Себастьяном помолвку — то, что делал Гасьярд, совпало с описанием. Она прочитала и то, что следует за ритуалом, как правильно открываться друг другу, какие будут ощущения, что положено чувствовать, и поняла одно — она не чувствует с Себастьяном ничего из того, что описано в книге. Как будто между ними и вовсе нет никакой связи. А все их чувства — обычные чувства людей, которые просто приятны друг другу. Пожалуй, почти так, как у неё было с Эрхардом.

Зато описание полностью совпало с тем, что происходило с ней, когда рядом был Альберт.

Что же это такое? Откуда эта связь? Может Гасьярд что-то перепутал?

Она сослалась на головную боль и после ужина быстро ушла к себе в комнаты. Сидя в кресле на балконе, скрытая от посторонних взглядов ковром из вьющихся роз, она стала перебирать в памяти всё, что так или иначе было связано с Альбертом с самого первого мгновенья их встречи.

Иррис вспомнила, как сидела мокрая, дрожа от холода и страха, так, что зуб на зуб не попадал, и целилась в высокого мужчину, который осматривал её карету. Тогда у неё от пережитого ужаса рассудок совсем помутился, потому что Альберт выглядел кем угодно, только не разбойником, но она, тем не менее, выпустила три стрелы и едва не убила его.

Боги милосердные! А если бы она попала?

Но потом она поняла, что ошиблась, и ей даже стало стыдно. И когда он подошёл, она подумала, что никогда не видела такого пронзительного взгляда. И удивилась тому, как быстро между ними возникло… понимание. Почти сразу. С первых слов, с того мгновенья, когда он из-за кареты показывал ей перстень гильдии лекарей не совсем приличным жестом. А когда он коснулся её руки, что-то случилось, но тогда она решила, что просто у неё от страха и боли кружится голова и мерещится всякое, и только теперь она поняла, что вот тогда это и произошло впервые — когда он коснулся её руки. Это тепло, которое полилось в её ладонь…

И потом снова, раз за разом… Когда он лечил её ногу, а она прижигала рану у него на шее, когда гроза ударила в дерево и они стояли, обнявшись над ревущим ручьём, это тепло постепенно наполняло и пьянило её всё сильнее и сильнее, и когда она танцевала в чане, то уже была совсем пьяной от того жара, который исходил от Альберта. И она смотрела на него и улыбалась, потому что ей и правда нравился его взгляд, и улыбка рвалась с губ помимо её воли…

И поцеловала она его не потому, что он заставил…

Она ответила на поцелуй, потому что этот жар манил, вызывая странную жажду и заставляя хотеть ещё…

Боги милосердные! Почему же она раньше не поняла всего этого?

Это произошло там, на озере, Альберт соединил их вместе, только непонятно как, и теперь с ним она ощущает то, что должна ощущать с Себастьяном! Вот почему у них ничего не получилось — нельзя создать одновременно две связи. Странно, что Гасьярд этого не понял.

Но зачем Альберт это сделал? Хотел затащить её в постель? Получить благодарность за спасение? И почему не разорвал эту связь позже, когда узнал, что она невеста брата? Хотя… учитывая их отношения, это больше похоже на месть брату.

Как он мог? Мог. Достаточно вспомнить то, что было за столом в день их помолвки.

Да он просто негодяй! Подлец!

Он заставил её мучиться угрызениями совести, и ему нравилось это — наблюдать за её муками!

Она от ярости даже закусила губу. Теперь, когда она, наконец, поняла, что произошло, ей стало даже как-то легче. Значит, это всё магия. Вот в чём причина! А вовсе не в её запутанных чувствах.

Иррис готова была пойти к Альберту и снова отхлестать его по лицу, как там, на озере, и высказать ему всё, что она думает. И заставить оборвать эту связь. Но идти ночью в комнату к мужчине было слишком уж неприлично.

А если он откажется разорвать эту связь? Тогда она всё расскажет Гасьярду! Он хотел знать — так вот и ответ! Гасьярд ведь Заклинатель, он знает, что нужно делать.

Она легла спать, но сон не шёл, и Иррис снова и снова мысленно перебирала моменты их неловких разговоров и встреч, и что-то было в этом всем неправильное. Или чего-то не хватало. Она никак не могла понять, почему же Альберт не может управлять тем, что создал. Ведь то, что она прочла в книгах, говорило об обратном, связь создаёт Заклинатель и он может обратить ритуал, потому что он бесстрастен. Но Альберт не Заклинатель, и то, что она видела на его лице, говорило о том, что от этой связи он не испытывает особого удовольствия.

Так в чём же дело?

Утром, увидев в окно Гасьярда, идущего с коробкой конфет на их террасу к завтраку, она схватила мольберт и краски и убежала в сад, велев Армане сказать, что сегодня не станет завтракать. После вчерашнего ей не хотелось разговаривать с Гасьярдом. Ей хотелось побыть одной и разобраться во всём. А ещё ей нестерпимо хотелось поговорить с Альбертом, высказать ему всё, потому что за эту ночь она почти возненавидела его. И разорвать эту связь, лишающую её воли, заставляющую думать о нём, о его голосе, о пронзительном взгляде и прикосновениях, и ощущать жар под кожей, от которого подгибались колени, и хотелось того, о чём ей, невесте Себастьяна, даже думать нельзя, не то что хотеть!

Эти желания были постыдными, ужасными и навязчивыми, и они пугали её.

Она была полна решимости и даже приготовила обвинительную речь, но время шло, а Альберт так и не попался у неё на пути. И к вечеру решимость наполовину ушла.

Себастьян пригласил её в театр. И они поехали туда, на большую площадь, в здание с множеством колонн из розового мрамора. В этот день состоялась премьера новой пьесы, и театр был полон, но представление совершенно не увлекло Иррис. Да что там говорить, она его почти не видела. Она смотрела на соседние ложи, где сидели Милена, Драгояр и Хейда. Таисса, Истефан и Эверинн в другой ложе, даже Тибор в розовом фраке, я рядом — Гасьярд, не сводивший с Иррис глаз, но Альберта нигде не было, и ей вдруг стало как-то тоскливо и холодно.

Нет, на улице была ранняя южная осень — то же лето, только без изнуряющей жары, но холод поселился где-то внутри, словно из её души постепенно уходило то тепло, которым с ней всё это время делился Альберт.

Куда же он делся?

Теперь она была зла на него. Зла за то, что он всегда появлялся так некстати, но сейчас, когда он нужен, его не было поблизости. И она снова прокручивала в голове речь, только в этот раз в ней было уже меньше резких слов.

К третьему дню она совсем отчаялась. И хуже всего было понимание, что это всё не от неё зависит, это всё просто магия…

Ну а что ещё это могло быть?

Что ещё могло заставлять испытывать эту ноющую боль в груди? Заставлять думать о нём, вспоминая моменты их встреч, его лицо в библиотеке, когда он рассказывал ей о своём детстве, его улыбку, такую искреннюю и открытую, слышать его голос в голове и оглядываться на каждое дуновение ветра?

Что это, если не магия?

Это она принуждает её сжимать ладонь, ту которую он поцеловал на балу, и всё ещё чувствовать в ней прикосновение его губ и искру тепла. Но с каждым днём эта искра становилась всё менее ощутимой, а щемящее чувство в груди давило всё сильнее.

Куда он пропал?

Ей было одиноко в этом дворце, и постепенно стало казаться, что с уходом Альберта словно погасло солнце.

Она вздрагивала внутренне, когда кто-то произносил его имя, и почти не могла есть. Иррис пыталась читать книги, но глаза бежали по строчкам, а мысли уносились куда-то в дебри воспоминаний о том, как он стоял здесь и крутил в пальцах песочные часы. Она брала их в руки, переворачивая раз за разом и смотрела, как сыплется песок, и ощущала себя несчастной.

Единственное место, где ей хотелось быть — обсерватория в башне. Она принесла туда краски и мольберт и рисовала море — серые волны, серые скалы, серые тучи…

Она снова сочиняла речь, и эти внутренние диалоги с Альбертом начинали сводить её с ума. Наконец, не выдержав, она послала Арману узнать, дома ли Цинта, а затем направилась к нему сама, под предлогом того, что ей нужно средство от головной боли.

Цинта рад был её видеть, долго и с упоением рассказывал про то, как он учит лекарский язык и что на рынке здесь очень дешёвое гвоздичное масло, и ещё кучу всего, чего она знать не хотела, но спросить напрямую, где его хозяин, Иррис постеснялась. И когда, наконец, Цинта выплеснул на неё всю свою радость, она, как бы невзначай спросила, почему его хозяин не приходит на обед в гостиную. Цинта с озабоченным видом рассказал, как сильно он переживает за князя. Про бои и бордель, про то, что Альберт никого не слушает, и про то, что всё это может плохо закончится, и попросил её написать ему записку, потому что леди Иррис он точно послушает.

И она написала.

Иррис никогда бы такого не сделала в здравом уме. Но она понимала, что, кажется, ум её совсем не здрав. Что эта связь убивает их обоих, превращая жизнь в невыносимую пытку притяжения и запретного желания, а значит, нужно поскорее с ней покончить. Он ведь тоже несчастен. Судя по тому, что рассказал Цинта. А значит нужно изгнать из души эту магию, разорвать связь и освободить друг друга, и потом им обоим станет легче.

Но на самом деле легче ей стало почти сразу.

Он придёт.

Он не может не прийти.

Иррис выпила бокал вина. Для храбрости.

Бутылка фесского золотого появилась на её столике ещё утром вместе с вазой фруктов и фужером на тонкой витой ножке. Она подумала, что Себастьян так внимателен — каждый раз присылает ей то сладости, то фрукты, то ароматную осеннюю клубнику, и сегодняшняя бутылка вина была очень кстати. И ей снова стало не по себе за то, что она обманывает будущего мужа, за эту встречу втайне от него и постыдную связь, которой не должно было быть, и за то, что эта связь заставляет её испытывать. Сегодня ей нужно покончить с этим раз и навсегда, и тогда она попросит Себастьяна повторить ритуал, и всё станет, как надо.

Она вздохнула и расправила складки на платье, в сотый раз разглядывая себя в зеркале — ей хотелось выглядеть серьёзной и строгой. Но из зеркала на неё смотрело лицо белее мела и глаза, как два плошки, полные сапфирово-синего ужаса, и бледно-голубое платье совсем не придавало её лицу серьёзности, но зато удивительно шло к её глазам. Иррис била нервная дрожь, и чтобы чем-то занять непослушные руки, она взяла с собой веер и направилась в оранжерею. Именно там она просила у Альберта встречи. Там, перед закатом.

В это время оранжерея точно будет пуста, слуги собираются в храме для молитвы, и именно это время, между закатом и ужином, во дворце самое тихое. Себастьян после обеда уехал по делам в город и обещал быть только поздним вечером, а от охраны она ускользнула, перебравшись на соседний балкон по широкому каменному фризу.

В оранжерее было тихо. Уходящее солнце играло под куполом всеми оттенками алого золота и, преломляясь на гранях стекла, рассыпало разноцветные пятна по листьям экзотических цветов. Иррис прошла в центр, туда, где находился фонтан в украшении статуй и мраморных лебедей, печально склонивших головы к воде, и остановилась, сжимая в пальцах ручку веера.

Сейчас идея встречи с Альбертом здесь стала казаться ей очень плохой. Уединённое место, никого посторонних, благоухание цветов, алый закат — всё это слишком походило на свидание. И всю её решимость как ветром сдуло. Она вспомнила, каким яростным может быть Альберт, вспомнила пожар на озере и его разбитое в кровь лицо после бала, и ей стало страшно, а вино в желудке сжалось в холодный комок. Она играет с огнём. Но уйти отсюда сейчас — это значит привести его в ещё большее бешенство, ведь она сама попросила этой встречи.

Боги милосердные, помогите мне!

Взмолилась, в отчаянии стискивая ледяные пальцы, и услышала позади торопливые шаги. Она обернулась, сердце дрогнуло и покатилось в какую-то бездну.

Он шёл стремительно, впрочем, как и всегда, размахивая правой рукой, и полы его камзола развевались от быстрой ходьбы. Было видно, что он торопился. Да не то торопился, он собирался словно на пожар — на лице и шее капли воды, влажные волосы отброшены назад, и даже рубашка мокрая, липнет к телу. И застегнул он её криво, пропустив одну пуговицу, а манжеты выглядывают только из одного рукава — видно, что камзол он натягивал уже на бегу. От него пахло хвойным мылом и лавандой, и не трудно догадаться — он только что вылез из ванны. Альберт приложил руку к сердцу и поклонился, остановившись в двух шагах.

— Добрый вечер, леди Иррис, — сказал церемонно, а улыбка так и рвалась с губ, ноздри трепетали и сияли глаза.

Он впился в неё взглядом — жадно, соскучившись, охватывая её всю, и горячая волна накрыла Иррис с головой.

И от этого взгляда, от нахлынувшего на неё тепла, и этой ничем неприкрытой радости на его лице Иррис почувствовала, как ей делается дурно. Как слабеют ноги, как вся её решимость уходит, уступая место отчаянью и такой же, как у него, глупой радости, а кровь бросается в лицо, заливая её с ног до головы краской смущения. И если бы можно было вернуть всё назад, она бы ни за что не написала ту записку, потому что в это мгновенье поняла — всё закончится плохо.

— Ты позвала — я пришёл, — добавил он тихо, стирая со лба капли.

И он сам казался смущённым и не знал, с чего начать разговор, он вглядывался в её лицо, пытаясь понять, что же будет дальше, но не осмеливался нарушить это хрупкое мгновение ожидания. А Иррис не могла вымолвить ни слова. Все те речи, которые она готовила, продумывая каждое слово, которое скажет ему, куда они испарились вдруг из её головы? Почему всё, что она может сейчас — молчать и пытаться удержать непрошеную улыбку?

— Я… хотела поговорить с тобой, — наконец, произнесла она, глядя перед собой на мозаичную плитку пола и пытаясь дышать ровно.

— Я догадался, — ответил он тихо, чуть улыбнувшись, — о чём?

— О… нас. Я… долго думала… я читала книги… и поняла, что это всё... ведь это всё — магия, — выдохнула Иррис, — это она заставляет нас делать не то, что мы хотим, ты ведь понимаешь, что эта связь, она против моей воли…

Она говорила путано и сумбурно, пытаясь подбирать слова, чтобы не обидеть его и чтобы объяснить доходчиво, но выходила какая-то бессмыслица. Она стискивала в руках веер и боялась смотреть ему в глаза, а сердце колотилось так громко, что просто оглушало. И хотела она сейчас только одного — чтобы всё это поскорее закончилось. Запутавшись окончательно в своих словах, она подняла на него робкий взгляд и добавила тихо:

— Ты должен прекратить это. Разорвать эту связь.

Ну вот. Главное сказано.

— Ты о чём, вообще, говоришь? — спросил Альберт, прищурившись, но лицо его вмиг стало совсем другим.

С него ушла вся радость и оно словно окаменело.

— Ты же знаешь о чём! — воскликнула Иррис, чувствуя, как её почти душит отчаянье. — Там, на озере, ты связал нас каким-то ритуалом, вашим ритуалом! Там это началось! И теперь это всё — всё, что происходит между нами… всё это притяжение, это безумие и этот огонь, это…

Она развела руки в стороны.

— …невыносимо! Это же магия, и я не хочу этого! Зачем ты это сделал? Зачем? Ты должен это прекратить! — почти крикнула она и добавила тише, с мольбой, будто пытаясь смягчить удар. — Прекрати это, пожалуйста!

— Какой ещё ритуал? Что прекратить? — он сделал шаг навстречу, но она отступила назад. — О чём ты говоришь? Я ничем нас не связывал! С чего ты вообще это взяла?

Он был сбит с толку её словами и даже как-то растерян.

— Это же очевидно! Я читала, и всё совпадает… всё, как описано в книгах, это притяжение, жар от прикосновений, эти мысли! Боги милосердные! С того дня, как ты дотронулся до меня на озере! — она закусила губу и посмотрела сквозь листья куда-то в тонущий в сумерках сад. — И я не чувствую того же с Себастьяном. И я…

— Ах, вот оно что! — его лицо стало жёстким, и меж бровей залегла напряжённая складка. — И раз ты ничего не чувствуешь с Себастьяном, ты поспешила обвинить в этом меня? Он не будит в тебе желания? Ну а я-то тут при чём?

Если бы можно было убить взглядом, она бы уже умерла. Никогда она не видела у Альберта такого лица, глаза — узкие щёлки, в которых дрожат капли ртути или расплавленного серебра, губы сжаты, и видно, как от напряжения на висках у него вздулись вены. Он засунул руки в карманы и смотрел на неё так, что лучше бы она и правда умерла на месте.

Всё вышло не так, как она ожидала. Иррис не думала, что он станет отрицать очевидное. Она совсем не была готова к такому, и на этот случай у неё не было никакой речи. Всё ведь было логично: он это сделал. И он должен был либо согласиться, либо увиливать и лгать. И было похоже, что он пошёл вторым путём, вот только его голос, глаза, его возмущение — всё было таким искренним, так что Иррис совсем растерялась.

Но он же не мог не знать!

— Да при том! — воскликнула она, ощущая, как внутри зарождается тонкое веретено вихря. — Что это из-за тебя! Зачем ты отрицаешь это? Между нами есть связь! И её сделал ты! Она против моей воли, я не хочу её! Она сводит меня с ума! Неужели ты не видишь, как мне плохо? И тебе! Зачем же мучить друг друга!

— Но я ничего не делал! Нет никакой связи, Иррис! — он снова шагнул к ней, и она снова отступила.

— Ты лжёшь! Лжёшь! — воскликнула она отчаянно. — Я же вижу — всё это есть! Зачем? Ты хотел получить благодарность? Там, на озере? Или так ты хочешь отомстить своей семье?

— Что? — он шагнул ещё ближе, почти загнав её в угол между статуей грустной нимфы слева и скамьёй справа, а позади уже начинался гранитный парапет, и прохладное дыхание фонтана коснулось спины Иррис. — Значит… вот как ты считаешь! Что я специально связал нас ритуалом, чтобы мучить тебя? Чтобы добиться благодарности или отомстить родне? Так? Ну же, скажи! Вот, значит, каким ты меня видишь? Негодяем? Подлецом? Паршивым псом без чести и совести? Ты считаешь так же, как Милена или Таисса? Ты провела с ней один вечер, и, похоже, что это заразно!

Его слова были, как пощёчины. И она хотела бы стоять от него подальше, но Альберт положил одну руку на постамент статуи, а другой схватился за мраморную лебединую шею, перекрыв Иррис путь к бегству.

— Я похожа на Таиссу? Боги милосердные! Или Милену? — она почти задохнулась от обиды. — Как ты сам можешь такое говорить? Ты — который ненавидит их всей душой! Как ты можешь сравнивать меня с ними! Неужели ты не видишь, что я просто хочу быть хорошей женой! И сделать всё правильно! Я не хочу разрываться между тобой и Себастьяном! Я не хочу никого обманывать! И испытывать эти чувства, потому что они не мои! Потому что они не настоящие! Это магия, это всё наваждение! И ты это знаешь! Ты не оставил мне выбора! Ты не спросил, а хочу ли я этого? А я этого не хочу! И если ты не отпустишь меня, то я скажу Гасьярду, я попрошу его разорвать эту связь, раз ты не хочешь этого делать! — воскликнула она яростно, плохо понимая, что вообще говорит.

Она не хотела произносить таких слов, и кричать тоже не хотела. И та речь, что она придумала недавно о совести и свободе воли была полна достоинства и мудрости. Но в нужный момент она так и не смогла её произнести, а вместо этого кричала на Альберта, забыв и о достоинстве, и о мудрости. И ей хотелось ударить его кулаками в грудь, потому что она не ожидала того, что он так яростно станет всё отрицать и в ответ обвинит её в бессердечии.

Вихрь раскручивался всё быстрее, захватывая их и оранжерею, превращаясь в смерч, уходящий сквозь стеклянный купол куда-то в вечернее небо. Её внезапно пронзил острый укол боли, скрутив внутри всё в тугой узел.

— Ну, разумеется! — произнёс Альберт с сарказмом. — Я смотрю, вы теперь лучшие друзья с дядюшкой Гасом… утренние прогулки по саду, обмен платочками! Может, и насчёт Таиссы с Миленой я не так уж и неправ? Ты, оказывается, не слишком далека от моей родни, как может показаться на первый взгляд.

— Мы не друзья с твоим дядей! Это не то, что ты думаешь! — всплеснула она руками.

— Это всегда не то! — воскликнул Альберт яростно. — Но обвинять меня во всём без разбору Таиссе подходило больше, чем тебе. Или я ошибался насчёт тебя? Потому что ты веришь книгам, дяде Гасу, Таиссе, этим кустам! Кому угодно, только не мне! И ты поспешила обвинить меня даже в том, что это именно я мешаю тебе наслаждаться жаркими ночами с Себастьяном!

— Я… Я не обвиняю тебя, я лишь прошу…

Но он перебил её, не дав договорить:

— Я же вижу, как ты тяготишься этой связью! И я бы рад разорвать её, да не могу. Если она и существует, то не я её сделал! Ты думаешь, мне доставляет радость таскаться за тобой, как цепному псу? — он говорил жёстко, отрубая фразы, словно топором, бросая их ей в лицо, и в голосе его было столько разочарования и горечи, что ей снова стало дурно. — Вымаливать надежду? Целовать тайком твои руки? Думать о тебе всё время? Выходить день за днём на арену, чтобы из меня кулаками выбивали мою тоску о тебе? Знаешь ли, сомнительное удовольствие желать женщину, которая тебя не хочет!

— Мне тоже радости никакой! — крикнула она в ответ, чувствуя снова укол боли внутри, и на лбу выступили капли пота.

— Ну, разумеется! Я могу понять, ведь это так мешает проводить ночи с будущим мужем!

— А тебе — ночи в борделях!

— С чего тебя заботит, где я провожу ночи? — его взгляд пронзил Иррис насквозь.

— Меня и не заботит! Так какое тебе дело до моих?

— Мне? Никакого! Ты можешь ночевать в спальне Себастьяна, сколько пожелаешь, мне никакого дела нет до ваших любовных утех!

— Что? Каких утех? Какой спальни? Как ты смеешь! Да ты просто подонок! — она ударила его ладонями в грудь, пытаясь оттолкнуть, но с таким же успехом можно было ударить и скалу, он остался неподвижен.

— Я видел тебя. Утром после бала, видел, как ты выходила из комнаты Себастьяна. Не нужно лжи, Иррис! И слепому было понятно, что ты провела там ночь! — произнёс он хрипло, глядя ей в глаза.

— И ты решил, что я… Боги милосердные! Да как ты мог такое подумать! Между нами ничего не было! Ничего! Ты должен мне поверить! — в её глазах дрожали слёзы, а в голосе было отчаянье и мольба.

Вихрь ширился и рос, пожирая всё вокруг, дворец и сад, холм с оливковыми рощами и улицы Верхнего города, он вращался, втягивая в себя всё, что попадалось у него на пути, и становился совершенно неуправляем…

Она услышала, как с хрустом сломалась лебединая шея под пальцами Альберта. Он отшвырнул голову несчастной птицы в фонтан и шагнул ещё ближе к Иррис, оставив между ними расстояние не больше двух ладоней.

— Иррис…что же ты делаешь? Что же такое творишь! — прошептал он исступлённо и схватил её за плечи. — Зачем ты говоришь мне это? Ты хоть понимаешь, что именно ты говоришь?

— Что? Что такого я сказала? Ведь это правда! Ничего не было! Не было и не могло быть! Мне просто было очень плохо на этом балу, я просто была в отчаянии, и это всё было только дружеское утешение… да какая теперь разница! Отпусти меня! Отпусти! — она упёрлась руками ему в грудь. — Можешь думать, что хочешь! Только я не обманываю тебя, Альберт, никогда не обманывала…

— Правда?! Проклятье! — он почти прорычал, но убрал руки и отступил на шаг назад. — И знаешь, я… я верю тебе… Ты даже не представляешь, как я хочу тебе верить! Только это ведь… это всё равно будет! Через несколько дней или завтра! Вы поженитесь и это случится! Но сейчас, когда ты говоришь мне это и смотришь вот так, ты будто даёшь мне надежду, что ничего не было, потому что… это из-за меня. А это так? Ты хоть понимаешь, что я почти сломал себя, заставляя не думать о тебе! Что я почти смирился… И я был готов уехать… А потом… твоя записка! Ты понимаешь, что я шёл сюда, будто родившись заново? Я был почти счастлив! И сейчас ты смотришь и говоришь так, словно всё это ради меня! Или… — он произнёс изменившимся голосом, — это правда? Правда, из-за меня? Скажи! Если я нужен тебе хоть немного, Иррис — скажи мне! Забери меня всего, без остатка! — прошептал почти обречённо.

Её словно ледяной водой окатило. Только сейчас до неё дошёл смысл всего, что он понял из её слов. Она смотрела на его лицо, понимая, что сделала ему очень больно своим опрометчивым желанием поговорить.

Что она натворила!

Но… Она ведь и в самом деле хочет… чтобы он знал, что ничего не было с Себастьяном… потому что…

Почему, Иррис?

Боги милосердные, что она делает!

— Нет! Нет! Нет! — она приложила ладони к щекам. — Ты всё не так понял! Я объясню…

— Ну, разумеется! — он поднял руки вверх, будто воздвигая между ними невидимую стену, отступил ещё на шаг, и произнёс уже без всякой страсти в голосе, тихо и горько. — Нет, Иррис, я всё правильно понял. Нет ничего проще, чем сказать о своих чувствах, если они есть. Это всего-то три слова! Но эти чувства не нужны тебе. Я не нужен тебе. А мне не нужны объяснения, почему.

Тошнотворный клубок крутился у неё внутри, и снова боль уколола, уже сильнее, растекаясь внутри…

Иррис подхватила платье и бросилась бежать, чувствуя, как кружится голова, и мир перед глазами плывёт жёлтыми пятнами. Едва дошла до лестницы, хватаясь рукой за перила, поднималась, уже почти не чувствуя ног, слабея с каждым шагом, и боль жгла внутри, как расплавленное железо. Она с трудом выбралась на галерею и в этот момент услышала страшный грохот, задрожал пол, ветер пронёсся меж ажурных арок, зазвенели стёкла, и птицы с пронзительным криком вспорхнули с деревьев…

Над Грозовой горой взметнулось пепельно-чёрное облако, окрашенное по краям багровыми языками пламени. Это последнее, что увидела Иррис — звуки отдалились, и бегущие навстречу люди стали исчезать. Она сползла на пол, цепляясь за балюстраду, и потеряла сознание.