Глава 23. Коварные планы

Альберт сначала наведался к Мунсу. Если кто в городе и знает все злачные места, так это он.

Мунс долго вертел бутылку, осторожно держа её двумя пальцами, понюхал содержимое и, прищурив свой единственный глаз, сказал:

— Мой нос не так хорош, как твой, но, если это та штука, о которой ты говоришь, — он потёр нос кулаком, — есть одна ведьма в ашуманском квартале, она и её сын занимаются такими вещами. Всё остальное, что продают там, на улицах — подделки. И она должна знать, откуда такой яд. Если кто его и сделал, так это только она.

Мунс объяснил, как найти её лавку, и Альберт поехал, не мешкая.

Ашуманский квартал — самая старая часть Эддара — находился на возвышенности к западу от порта. Хитросплетение узких улиц, мощённых булыжником, трёхэтажные дома, опоясанные галереями балконов, разделённых колоннами и деревянными кружевами ажурных решёток. Первые этажи — сплошь лавки, в которых продаются чудеса со всего света: деревянные статуэтки, панцири черепах, раковины, амулеты, жемчуг, бисер, пряности, зеркала, чучела странных животных и ярко раскрашенные маски. Тут же стоят жаровни, где за пару медных лей можно купить рыбёшку, печённую на углях с белым корнем, завёрнутую в виноградные листья.

Здесь царит алый и чёрный, здесь дверь каждой лавки украшает узор из переплетённых змей в виде восьмёрок — ашуманский символ удачи, и на каждом перекрёстке под зонтом сидит гадалка в пёстрой юбке и красной кофте, раскладывая засаленные карты. Или играет дудка заклинателя, и из плетёной кубышки, покачиваясь, выглядывает змея, заворожённая тягучей мелодией…

Говорят, история Эддара началась с этого места, когда переселенцы из Ашумана прибыли сюда на своих кораблях. Говорят, что и прайд Стрижей берёт своё начало от наффирских колдунов, и в это можно поверить, глядя, как умело орудуют мастера камня, вырезая из обсидиана неугомонных быстрых птиц.

Это место пугает и притягивает всех, кто впервые попал в Эддар.

Но Альберт был знаком с изнанкой это мира. Он знал, что большинство этих гадалок на улице — шарлатанки, что чучела внутри набиты соломой, приворотные зелья — просто настойка золотого корня, у змей, танцующих под дудку, вырван ядовитый зуб, а амулеты от дурного глаза — просто камни с дырками, которые дети лавочника ищут на берегу моря.

Слюдяной фонарь висел над входом в нужную лавку. Альберт нырнул в её тёмное нутро, в удушливое облако кардамона, сандала, прогорклого жира и кедрового масла, и прищурился, разглядывая полки с рядами пузатых склянок. В лавке было тесно, а после ярко света улицы ещё и темно.

За прилавком стоял коренастый мужчина, оглаживая коротко стриженую чёрную бородку, он учтиво кивнул посетителю, приглашая войти. В углу, спиной к двери, сидела старуха в цветастом тюрбане и перебирала в корзине какие-то корешки, очищая их от присохшей земли.

— Что бы ни понадобилось благородному господину, у нас всё найдётся, — нараспев произнёс продавец, разглядывая посетителя. — Благовония? Мази от ран? Обереги?

Альберт окинул взглядом висящие на связках сушёные куриные лапы, амулеты, мешочки с травой, плетёные из волоса браслеты, и, облокотившись о прилавок, спросил:

— Мне нужно одно средство… на основе змеиного яда…

— Мазь от боли в суставах? — вкрадчиво спросил продавец.

— Не совсем. Средство, скорее, противоположного свойства.

— Насколько сильное?

— Самое сильное.

Продавец некоторое время изучал лицо Альберта, но видимо, чем-то оно ему не понравилось, потому что, снова погладив бородку, он задумчиво посмотрел в угол и произнёс:

— Боюсь, благородный господин, у нас нет такого средства. От мозолей или прострела — пожалуйста, мазь с пчелиным ядом… Может, благородный господин желает попробовать средства для мужской силы?

Альберт достал из сумки бутылку и поставил на прилавок.

— Благородный господин желает знать, кому ты продал эту отраву, — произнёс он негромко.

Продавец осторожно взял бутылку, откупорил пробку и понюхал.

— Вино?

— Ага. И не только. Меня интересует и второй компонент.

— Боюсь, я не совсем понимаю благородного господина. Мы не торгуем вином. Мы торгуем травами, благовониями и лекарствами, — он отставил бутылку в сторону, собираясь ещё что-то сказать.

Но рука Альберта взметнулась, молниеносно схватив продавца за шею. И он ударил его о деревянный прилавок лбом с такой силой, что банки с травами подскочили и звякнули друг о друга. А затем прижал к гладкой поверхности стола голову мужчины, едва не расплющив её, так сильно, что тот даже взвыл от боли.

— Облегчу тебе понимание, гадёныш, — произнёс Альберт спокойно, приставив нож к уху продавца, — видишь ли, в этой бутылке яд, который ты продал тому, кто подлил его в это вино. И оно чуть не убило одного… моего друга. И ты дальше можешь торговать травами и благовониями сколько влезет, если, конечно, останешься в живых. А ты хочешь остаться в живых?

— Да, благородный господин, да! Не убивайте!

— Для этого ты должен мне сказать, кто купил у тебя этот яд. И если дорожишь своим ухом, то сказать очень быстро.

Альберт чуть нажал, и от мочки уха мужчины по щеке потекла струйка крови. Продавец принялся причитать, умоляя не убивать, но его стенания оборвал резкий окрик старухи:

— Нахди! Скажи ему! Скажи, кому ты это продал.

Альберт посмотрел на старуху. Она даже не обернулась, не перестала разбирать свои корешки, но что-то в её голосе показалось ему знакомым.

— Ладно! Ладно! Я скажу! Только не убивайте меня, благородный господин!

Альберт убрал нож и разжал руку.

— Женщина! Я продал это женщине! — воскликнул продавец, прижимаясь к полкам позади себя и дотрагиваясь до пореза на ухе.

— Какой женщине?

— Я не знаю!

— Кажется, ухом своим ты всё-таки не дорожишь…

— Нет! Стойте! Стойте! Она пришла на прошлой неделе. В плаще, в капюшоне, вечером, перед закрытием. Темно уже было, мы только свечи зажгли. И она лицо прятала! Молодая, голос низкий бархатный, красивая, золотые браслеты на руках — не служанка. Госпожа. Сказала, что ей нужно. Я обещал сделать. Потом пришла в назначенный день. Заплатила хорошо — чистым золотом.

— Белокурая? Высокая? — Альберт подался чуть вперёд, и остриё кинжала нацелилось продавцу в лицо.

— Нет, нет! Рыжая. Волосы, как огонь с золотом. И глаза голубые. Большая грудь… когда платила, плащ распахнулся, я видел.

Альберт усмехнулся и покачал головой.

Хейда! Вот же, рыжая дрянь!

Он задушит её! Утопит в фонтане! Да он из окна выбросит эту мерзавку!

— Ты не врёшь мне? — Альберт прищурился.

— Не врёт, — ответила старуха глухим голосом, — я тоже её видела. Это женщина из дворца.

Альберт не стал задерживаться. Гнал коня, обдумывая план расправы над коварной мачехой, и попадись она ему в руки сейчас, он бы заставил её саму выпить остатки вина из бутылки. Но чем ближе был дворец, тем сильнее терзали его сомнения.

Зачем это Хейде?

Она вдова. И она человек. У неё есть сын — законный наследник Салавара Драго, который к тому же ещё мал, чтобы принимать участие в поединке. Её будущее здесь обеспечено, кто бы ни стал верховным джартом. И ей ничем не угрожает Иррис. Так зачем ей это делать?

Если только…

Если только её об этом не попросил кто-то другой. Хейда — глупая курица. Что там говорила Милена — они теперь друзья?

Выходит, он был прав, и это всё спектакль Милены? Сделать так, чтобы всё слишком уж явно указывало на неё, изобразить праведный гнев, придумать байку про Гасьярда, выдрать ему волосы при всех. И в конце попросить Альберта помочь, чтобы на ложь её проверил Тибор.

А он и помог. И его стараниями Милена уже не под арестом в своей комнате.

Умно!

Он осадил лошадь, не доезжая до ворот, спрыгнул, набросил повод на ветку и присел на камень у дороги.

Нет. Он не будет никого топить в фонтане. Милена — коварный враг, её непросто будет обвинить. Будет лучше, если она пока не узнает о его открытии. Её попытка не удалась, и она, наверняка попытается снова, только теперь уже не с ядом. Как бы ни была противна эта мысль, но ему придётся остаться с ней в союзниках, чтобы выяснить все подробности у Хейды. И Хейда не должна догадаться, она должна всё рассказать ему сама.

А для этого нужно не так уж и много — просто приударить за ней. Единственное, перед чем не могла устоять его мачеха, так это перед мужским вниманием.

***

Иррис пришла во дворцовый Храм впервые.

Ей, выросшей среди людских Богов отца, молиться здесь было в новинку. Но теперь она принадлежала прайду, теперь она уже и не человек вовсе, и ей полагалось молиться здесь. Только она не знала айяаррских молитв, а впрочем, это было неважно. Кое-что она успела прочесть в книгах, и главная мысль, которая звучала с их страниц — молиться нужно огню.

Она велела охране остаться за дверью и осторожно вошла внутрь.

В Храме было сумрачно и пусто, служба ещё не началась. Под потолком отсветы низко висящего солнца разбивались о витражные окна, но внизу уже было темно. Иррис зажгла свечи, все, какие стояли в золотых подсвечниках, присела на скамью и стала смотреть на пламя.

Огонь очищает…

Огонь лечит…

Огонь спасает…

Огонь просветляет ум…

Огонь указывает путь…

Огонь освобождает…

Так писали в книгах. Айяаррские молитвы просты. Нужно просто выбрать свою…

Но как выбрать, когда ей нужно это всё и сразу?

Отец воспитывал её в человеческой вере. У людей есть понятие греха, и она грешна — в своих мыслях, в своих поступках и в своих желаниях. Но у айяарров такого понятия нет. Есть только воля Богов, а и она проявляется через силу. А ещё есть предназначение. Если ты умножаешь свою силу — ты следуешь воле Богов. Сила ведёт тебя и указывает путь — твоё предназначение.

Только вот какое у неё предназначение?

Она в тупике. Она не знает, как следовать этой силе и воле Богов, она вообще не понимает, что она должна делать и что из этого правильно! Она знает только, что совсем запуталась…

Потому что воля Богов в том, чтобы она стала женой Себастьяна, соединила с ним свой Поток, умножив силу прайда, и совсем недавно она искренне этого хотела. А теперь от той Иррис осталась только оболочка, которая продолжает играть роль невесты — меряет свадебное платье, говорит с портнихой, принимает ухаживания жениха…

Но её душа, её мысли, её сердце — они теперь в другом месте. Они увязли в грехе, как в болоте, и она не может оттуда выбраться. Она потеряла все ориентиры и уже не знает, как поступить правильно.

Эта связь с Альбертом — с каждым днём растёт и чувствуется всё явственнее, она всё сильнее притягивает их друг к другу, и Иррис понимает, что должна пойти к Себастьяну и Гасьярду и всё им рассказать. Ведь это правильный и единственно верный поступок. Гасьярд, как Заклинатель, сможет исправить всё, что началось на озере, и прекратить эту пытку, разорвав связь.

Тогда все Боги — и людские, и айяаррские — все будут довольны.

Иррис долго не могла понять, почему же она до сих пор не сделала этого, почему ей так стыдно, мучительно и больно, ведь она ни в чём не виновата, и расскажи она всё — ей станет легче. Не нужно будет больше изводить себя. Прятать взгляд. Испытывать неловкость.

И лишь сегодня она поняла причину. В тот момент, когда говорила с Альбертом у ротонды. Когда слушала его предложение дружбы. Он сказал, что не хочет ни к чему её принуждать, не хочет, чтобы она страдала, и что он найдёт способ разорвать эту связь.

Именно в этот момент она поняла, что не хочет, чтобы он это делал.

Она поняла, что этот страх ожидания его горячих взглядов, этих, сводящих с ума пугающих прикосновений, этого тепла, что исходит от него, этот страх — одновременно мучительный и невыразимо сладкий, и она очень боится всего этого, но в глубине души гораздо больше боится это потерять.

В какой момент всё изменилось? Как она стала заложницей этой магии? Что случилось с той Иррис, которая дала Альберту пощёчину у озера?

Почему ни разум, ни воля не могут противостоять сейчас её мечтам и мыслям о его руках, о губах, на которые она сегодня смотрела украдкой, думая о том, что ей снилось, и о его голосе, от которого сердце бьётся через раз?

Как победить эту магию?

До свадьбы осталось два дня, и если связь не разорвать, то как она сможет выйти замуж за Себастьяна?

Она стала избегать своего жениха, придумывая разные предлоги, чтобы не оставаться с ним наедине, стала бояться его прикосновений и поцелуев, потому что она сходила с ума от этой лжи и ненавидела себя за всё. За свою слабость и неспособность признаться Себастьяну, за то, что не в силах отказаться от этих мыслей об Альберте, за своё малодушие и зависимость от обстоятельств. Ведь это неправильно — смотреть на Себастьяна и думать о губах другого мужчины. Это унизительно и нечестно по отношению к нему. Иррис чувствовала себя предательницей, лгуньей, падшей женщиной.

Это просто отвратительно…

И вопреки этому пониманию сегодня она сделала ещё один шаг в бездну — приняла дружбу Альберта, оправдываясь тем, что ведь в дружбе нет ничего такого. Когда-то она доказывала это тёте. И в той дружбе, и правда, ничего такого не было. А вот сегодня она лгала уже сама себе, понимая, что дружба — всего лишь удобный предлог, чтобы быть с ним рядом, видеть его и слышать, встречаться с ним безнаказанно и перебирать потом в уме мгновения этих встреч. И что правильно и честно было бы отказать ему в этом, как она делала раньше. Либо расстаться с Себастьяном сегодня же, сейчас же — сказав ему всю правду. Но она не могла сделать ни первого, ни второго.

Поэтому она пришла в Храм.

Она лгунья. Она безнравственная и аморальная особа.

Боги милосердные, как же она грешна!

И мысль пойти и броситься со скалы, как когда-то в Мадвере, снова мелькнула у неё в голове. Иррис понимала, что это малодушная попытка сбежать от трудного решения, но она снова и снова его откладывала, надеясь, что всё решится само собой.

Ничего не решалось, и с каждым мгновеньем становилось только хуже.

Потому что после сегодняшней встречи с Альбертом возле ротонды она осознала, что совсем не может ему сопротивляться. Что не может заставить себя отодвинуться от него, сидя на скамье, не может не смотреть на него, и не чувствовать его огонь, от которого трепещет сердце. Она даже уйти добровольно не может, а он и рад, и если бы не Армана, она бы простояла с ним до ночи. Она и на обед шла, как сомнамбула, и долго стояла за дверью, боясь войти в обеденный зал, ведь там был Себастьян, а Иррис испытывала неловкость от предстоящей встречи, словно уже изменила ему, пусть даже мысленно.

Иррис сидела перед свечами, закрыв глаза и переплетя пальцы в молитвенном жесте, и шептала беззвучно.

Боги милосердные, я грешна! Что мне делать? Укажите мне путь!

Огонь освобождает…

А ей нужна свобода! Свобода от этих мыслей, от клубка желаний внутри неё, от этой паутины лжи… Ей нужна она сама, прежняя Иррис, способная принимать здравые решения!

Кто-то подошёл и присел рядом, вырвав её из молитвенного погружения, и она невольно вздрогнула.

— Прости, я не хотел нарушать твоего уединения, — рядом оказался Гасьярд.

Он подошёл почти беззвучно. Как всегда, безупречно одет: зелёные брюки, рыжий атласный жилет с мелким рисунком, неизменный платочек в кармане… Жёсткий воротничок рубашки охватывал его шею, придавая ему надменный вид, и изумруд в булавке, которой был заколот шёлковый галстук, блеснул поймав гранями пламя свечей.

— Ничего. Я уже собиралась уходить, — ответила Иррис, порываясь встать.

Она хотела побыть здесь ещё некоторое время, но молиться рядом с Гасьярдом было плохой идеей. Его вкрадчивый голос, немигающий взгляд, жар, который исходил от него — всё это пугало. А он сел как-то слишком близко, хотя скамья была длинной, но она заметила, что последнее время это вошло у него в привычку.

— Посиди ещё немного. Я… хотел поговорить с тобой, — ответил он тихо, глядя на пламя.

Сердце дрогнуло. Что-то в тоне его голоса совсем не понравилось Иррис.

Он догадался… Он знает!

Хорошо, что в Храме был полумрак, потому что кровь бросилась ей в лицо, и вдруг стало стыдно.

— О чём?

— О предстоящей свадьбе, — он закинул ногу на ногу и, положив руки на колено, переплёл пальцы. Иррис обратила внимание, что в отличие от других членов семьи, он носил лишь одно кольцо — перстень Заклинателя. — Видишь ли, у нас есть некоторая проблема, которую я не знаю, как решить.

— Какая проблема? — спросила Иррис, стараясь выглядеть спокойной.

— Вернее, у нас их даже две. И первая проблема — это ты, Иррис, — Гасьярд повернулся к ней и посмотрел в глаза.

— Я? — спросила она, и голос едва не сорвался. — И какая же во мне проблема?

— Ответь мне честно, только не лги, мы всё-таки в Храме, — Гасьярд внезапно взял её за руку, — ты любишь Себастьяна?

Он смотрел ей прямо в глаза, не мигая, и его рука удерживала её запястье достаточно крепко, но не больно, и от него шёл жар. Не мягкое тепло, как от Альберта, а почти огонь — нестерпимый, как от открытой печи, и этот огонь поймал Иррис в петлю, не давая отстраниться.

— Отпусти меня, — прошептала она.

— Ответь, и я отпущу. Ты любишь Себастьяна?

Жар, казалось, вонзился в самое сердце.

— Нет.

Это признание вырвалось само собой, потому что лгать под этой пыткой огнём и взглядом Гасьярда она не могла. И он тут же отпустил её руку, а на лице появилось какое-то подобие понимающей улыбки.

— Так я и думал, — произнёс он спокойно, — и это проблема. Видишь ли, я не могу закончить ваш ритуал, потому что ты сама не хочешь этого. Ты сопротивляешься, и я всё не мог понять, почему. Но, видимо, потому что не испытываешь к Себастьяну по-настоящему сильных чувств. Это так? Что ты испытываешь к нему? Скажи.

— Я… он мне нравится, я уважаю его, мне с ним интересно…

— Но… не любишь, — Гасьярд откинулся на спинку скамьи, — что же, это объяснимо

— Я ведь не знала… не знала, что любовь необходима для этого! — воскликнула она, оправдываясь. — Я пытаюсь…

— Нет! Нет! Не вини себя, — Гасьярд снова повернулся к ней, — в этом нет твоей вины. Так… иногда бывает. Видишь ли, в некоторых случаях наша воля сильнее, она может противостоять даже огню, но в этот раз, я думаю, причина совсем в другом.

— В чём же? — сердце у Иррис сжалось.

Причина в Альберте. В их связи. Она читала книги, она знает, что нельзя создать одновременно две связи. Но, если он спросит об Альберте, она не сможет соврать, она просто провалится сквозь пол!

— Ты когда-нибудь слышала о проклятье нашего дома?

— Да, кое-что слышала. Но говорят, что это неправда.

— К сожалению, это правда. Оно действительно существует, Иррис. Мой брат Салавар сделал одну глупость, в своё время… И его прокляла ашуманская жрица. Его и весь его род, всех его детей. Я не буду говорить, почему она это сделала…

— Я знаю, почему…

Гасьярд впился взглядом в её лицо.

— Вот как? Откуда?

— Я читала дневник отца. Я знаю о ребёнке, о том, что Регина — моя мать — бросила Салавара в день помолвки и сбежала с моим отцом. И я знаю, что это ты отдал Регине письмо от той женщины. Зачем ты это сделал? — спросила Иррис, не отводя взгляда.

Гасьярд поспешно отвёл взгляд, посмотрел задумчиво на пламя свечей и произнёс тихо:

— Я… Я понимал, что Салавару придётся жениться на этой жрице, чтобы не обрекать своих детей... Я объяснял ему последствия. И он должен был это сделать, тогда проклятье бы исчезло. Иначе его дети — их дети с Региной — родились бы с этим проклятьем. Но Салавар меня не послушал, он вообще никого не слушал. Он всё равно хотел жениться на твоей матери и сделать её несчастной, и весь их род. Поэтому я показал ей это письмо. Ведь Регина была очень разумной женщиной.

— Ты всё равно сделал её несчастной. Потому что она до последнего вздоха продолжала любить Салавара! — воскликнула Иррис.

— Да, наверное, ты права. Я ничего не добился и никого не спас, Салавар всё сделал по-своему, и после того, как его бросила Регина, пустился во все тяжкие. Он путался подряд со всеми женщинами, он наплодил бастардов, он постепенно сходил с ума, он женился не на тех, кого указывала Книга…

— Указывала Книга? Что это значит? — спросила Иррис.

— Ты же знаешь о Книге желаний — нашем Источнике? — спросил Гасьярд.

— Да.

— Книга указывает наиболее благоприятные союзы, те, которые дадут больше всего силы. Мы поэтому и поехали к твоему деду — Айрену Айфуру, потому что брак Салавара и Регины был бы самым сильным среди всех прайдов. Книга указала это. Это был редкий случай — подарок Богов. Регина была Потоком, Салавар — Искрой, их брак должен был создать новый Источник нашему прайду. И если бы мой брат слушал хоть кого-то…

— А что такое Искра? — спросила Иррис.

— Это особый дар, редкий. Сила, способная созидать, создавать что-то новое. Но после того, как ашуманка прокляла Салавара, эта Искра угасла в нём, и смысла для прайда в их браке уже не было. Поэтому я и отдал Регине письмо, чтобы не сделать несчастными ещё и их детей. Посмотри на Дом Драго, видишь, в кого проклятье превратило детей Салавара? Одних оно поражает безумием, как самого Салавара или Милену, других — неспособностью завести семью и использовать силу для создания связи. Боюсь, что такая же участь ожидает и твой брак с Себастьяном.

Гасьярд замолчал.

— Тогда зачем эта помолвка? Зачем я вообще приехала сюда? Если всё это было давно известно, вы с Салаваром знали, так зачем вы придумали это брак и обманули меня? — воскликнула Иррис.

— Салавар настоял. Он думал всё исправить, хотел просить прощения у Адрианы, и если бы получилось, то всё бы сложилось удачно спустя поколение. Ты — дочь Регины, Себастьян — сын Салавара, — Гасьярд вздохнул, — а потом, когда Салавар погиб, я подумал, что теперь проклятье спадёт. И вы нравились друг другу с Себастьяном, и проснулась Грозовая гора — добрый знак! Но теперь я понимаю, что этого недостаточно. Ваши дети всё равно унаследуют это проклятье, они не получат той силы, какую должны, а Себастьян слишком слаб, чтобы пробудить в тебе любовь и соединить Поток с нашим домом. И ваш брак будет как брак обычных кахоле, только ещё и обременённый ашуманским проклятьем. У вас может не быть детей, или Себастьян сойдёт с ума, как его отец, или ваши дети… и я даже не знаю, что ещё может быть…

— Себастьян знает об этом? — спросила Иррис, глядя на огненные язычки свечей, и под её взглядом они вдруг заплясали, как от сквозняка.

— Кое о чём знает, но сначала я решил поговорить с тобой, как когда-то говорил с Региной. Потому что только тебе решать, что делать и что сказать Себастьяну. Ты нужна нашему Дому, ты можешь всё исправить — ошибки Регины и Салавара. И я бы предложил тебе рассмотреть всерьёз Истефана, он силён… Но, увы, все дети Салавара несут на себе это проклятье.

Рассмотреть Истефана? Боги милосердные, это же безумие какое-то!

— Но можно же как-то избавиться от этого проклятья? Можно же что-то сделать? Не бывает безвыходных ситуаций! — свечи от её слов трепетали и метались, будто их пламя пыталось сорваться с фитилей и улететь вверх.

— Все эти годы я искал способ избавиться от проклятья, — ответил Гасьярд, глядя на свои ладони, — но, увы, единственный способ, какой я нашёл, это ритуал прощения, они должны были простить друг друга. А теперь Салавара нет и этот способ невозможен.

— И что же теперь делать? — спросила Иррис беспомощно.

Пальцы стали ледяными. Она была в панике, почти в ужасе. Она, как птица, угодившая в клетку. В этой семье она интересна лишь пока от неё есть польза, а если пользы нет? Что с ней будет?

Какой для неё теперь выход?

Нет, она не птица, она — мышь, попавшая в мышеловку. Ей следовало понять это ещё в Мадвере, ещё там всё это казалось ей очень странным, и теперь стало понятно, почему.

«Все дети Салавара несут на себе это проклятье…».

Все?! Боги милосердные! Нет! Нет! И Альберт тоже?

— Что мне теперь делать? — повторила она едва слышно, и это был не вопрос Гасьярду, скорее, вопрос, обращённый к Богам. — Что делать?

— Есть один выход, Иррис, — произнёс Гасьярд тихо. — Только не говори «нет» сразу. Я сейчас расскажу тебе всё и уйду. А ты подумай. Не принимай решения поспешно. Я долго размышлял, но не вижу иного выхода. Я не настаиваю, и не буду торопить тебя с ответом, думай сколько нужно. И я понимаю, что это будет непростое решение, но ты должна задуматься о своём будущем, о своих детях, о том, чтобы не сделать их несчастными из-за Салавара и не испортить им жизнь. А ещё мы все будем тебе обязаны. Если ты сделаешь то, о чём я прошу, ты дашь нашему Дому шанс на будущее возрождение…

Он говорил тихо, не глядя на неё, и она видела, как напряжённо он стискивает пальцы на коленях. И, сказав главное, он не стал прощаться, просто встал и ушёл тихо, оставив её одну. Он сказал, что когда она решит, пусть придёт к нему сама с ответом, и что он будет терпеливо ждать. Если ей нужно больше времени, пусть скажет ему об этом завтра, и он просто передвинет дату свадьбы и даст ей столько времени, сколько нужно.

Иррис сидела, вцепившись пальцами в полированное дерево скамьи, и ей казалось, что судьба сделала круг, и она снова оказалась в Мадвере перед тётей Огастой. Она почти слышала её наставления насчёт брака и слова о том, что выбора у неё нет. Но повторилось не только это. А ещё и то, что она испытывала к мэтру Гийо, это вдруг всплыло в памяти так отчётливо. А всё потому, что…

…Гасьярд предложил ей выйти за него замуж.

Он сказал, что понимает, в каком положении она оказалась, что ей некуда вернуться и не на кого надеяться. И что в этом частично есть и его вина. И что в истории с Региной и Салаваром тоже есть частично, его вина. Но он хочет всё исправить. Он понимает, что она его не любит. Но он пообещал заботиться о ней, дать своё имя, положение, защитить от всех посягательств, сделать её жизнь счастливой и беззаботной. Он обещал быть деликатным в браке и не слишком настойчивым в близости. Они даже спать могут в разных спальнях или, если она захочет, то есть одно магическое средство, позволяющее будить желание...

Он хотел лишь, чтобы она родила ребёнка, которому передаст Поток, чтобы они создали новую ветвь Дома, не связанную с Салаваром и свободную от проклятья. И если за три года Иррис не полюбит Гасьярда, не захочет с ним остаться, то он даст ей свободу, собственный дом и хорошее содержание, возможность жить своей жизнью и снова выйти замуж, за кого захочет, хоть за кахоле.

Или, быть может, она рассмотрит кандидатуры Тибора или Грегора?

Она даже сразу не смогла решить, что из всего этого наиболее ужасно. Рассматривать всерьёз кандидатуру пьяницы Тибора с огромным животом и вечным запахом вина или Грегора с его льстивой улыбкой и постоянно бегающими глазками? Или представить себя в объятьях Гасьярда с его жгучим огнём и немигающим взглядом, от которого она застывает, как кролик перед удавом? А может, хуже всего то, что ей и в самом деле три года придётся упиваться магическим средством, чтобы стало всё равно, кто в её постели? Чтобы легче было представлять совсем другие объятья и поцелуи?

Выбирай, Иррис. В отличие от истории с мэтром Гийо, у тебя теперь на выбор целых три жениха.

Она вскочила. Пламя свечей взметнулось вверх и погасло, а Иррис бросилась прочь из Храма, чувствуя только одно — как тонкое веретено вихря превращается в смертоносный смерч, и лишь одно желание есть у неё внутри — выпустить его на волю, разрушить этот дворец до основания и самой погибнуть под его обломками.