ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, · в коей заканчивается история барышни Абызовой, умницы, красавицы и папиной дочки
Затѣмъ, остается лишь слѣдовать правиламъ этикета и свѣтской жизни, чтобы существовать въ спокойствiи и довольстве, дѣлая окружающих насъ такими же счастливыми, какъ мы сами.
Ночь с первого на второе сеченя запомнится обитателям солиднейшей Банковской улицы надолго. Эдакой аберрации здесь доселе не случалось.
На исходе восьмого вечернего часа в здании, где располагался «Сохранный господ Адлера и Робинзона коммерческий банк», повылетали все до одного стекла, а из распахнувшейся двери повалил дым. Жители соседних домов подготовились к худшему, кликнули городовых и пожарную команду. Но прежде пожарных у банковского подъезда появилась группа вооруженных всадников. Дым к тому времени почти развеялся, поэтому обыватели бросились по домам, демонстрируя нелишнюю в этих обстоятельствах осторожность. Сквозь плотно прикрытие ставни они могли слышать звуки нешуточной драки, свистки городовых и даже — о ужас! — беспорядочную пальбу.
Когда выстрелы стихли, самые смелые из соседей, выглядывающие в окна либо вышедшие на двор, лицезрели слаженную работу столичных охранных служб. Наутро из газет они узнали, что наблюдали совместную операцию разбойного, тайного и чародейского приказов по поимке и арестовыванию разбойной банды залетных головорезов из Жечи.
Попович на место прибыла, можно сказать, к шапочному разбору. Потому что чародеи — слова даже приличного для них не подберешь — транспортом для надворной советницы не озаботились, пришлось самолично извозчика искать, а после грозить карами небесными и земным арестом, чтоб он ее на Банковскую домчал, хотя сам мужик домой уже ехал и пассажиров брать не собирался.
Неширокая улица была запружена народом, кучер пожарного экипажа бранился с конвойными тюремных карет, чтоб посторонились, с крыльца выводили арестантов со связанными руками, во всех соседних окнах горел свет и виднелись лица любопытствующих.
Геля велела ваньке остановиться на углу, заплатила сверх положенного и пошла дальше пешком. В кордонное оцепление отрядили разбойных, пришлось еще поругаться, чтоб допустили надворную советницу службу исполнить.
У самого подъезда ее сызнова задержали, младший чародейский чин спрашивал, куда арестантку доставить. Та оказалась госпожой Нееловой, то есть навьей в Маняшином обличье, мотала головой и висла на руках конвоиров, будто сама идти была не в состоянии.
— К нам вези, — решила Попович. — Только отдельно закрой, без соседей, и присмотр организуй. Семен Аристархович после разберется, кому сию особу передать.
Женщину потащили к карете с решетками на окнах, но тут на крыльце появился упомянутый Семен Аристархович:
— Неелову оставить, — скомандовал он чинам. — Геля, бери ее под руку, сюда. Да помогите ей, болваны, черт вас всех дери!
На руках начальника повизгивала пухлая собачонка:
— Ав-р! Ав-р, ав-р!
В разгромленной приемной банка они усадили арестантку на диванчик, Крестовский щелчком пальцев освободил ее от наручников и положил на колени Бубусика.
— Сторожи! — непонятно кому сказал, а распрямившись, зычно крикнул: — Всем покинуть помещение, проводится мероприятие чародейского приказа, прочим ожидать его окончания на улице.
— Митрофан, дверь запри. — Это уже командовал возникший незнамо откуда Мамаев.
Он поддерживал за плечи князя Кошкина. Его сиятельство был избит, одежда его висела лохмотьями, а ноги не слушались. Эльдар сгрузил Анатоля рядом с Нееловой и подмигнул Геле:
— Купидоном подрабатываю.
Геля приподняла брови. Приказов начальства не поступило, потому она просто стояла, их ожидая. Мамаев немой вопрос коллеги уловил и с готовностью ответил:
— Достигла наша Серафима Карповна, чего желала. Няньку на место вернула, ну и князя заодно.
Девушка посмотрела на руки его сиятельства, свободные от наручников, на то, как крепко держит он Маняшину ладонь, и обрадовалась:
— Сновидица в деле?
Эльдар покачал головой:
— Там сложно все. Серафима навью поганую силу брала, ею и обмен совершила, а сама…
— Дитятко, — простонала Неелова, — как же так… как же…
— Что?
— Там она, у грани. — Мамаев кивнул в сторону коридора. — На самом деле препаршиво все.
Геля быстро переместилась в указанном направлении. Серафима лежала на полу, от руки ее тянулась какая-то мохнатая белая лента, скрывающаяся за приоткрытой дверью, над телом на коленях стоял Зорин, возложив руки на грудь девушки, и ритмично раскачивался, будто пружинный болванчик.
— Мы с Эльдаром сейчас Ванечку поддерживать будем, — сказал подошедший Крестовский. — Накачаем его по маковку, дальше он разберется. Геля, ты за главную, штатских присмотри, Митрофан отвечает за дверь, ежели кто сунется, огнем швыряться дозволяю. Ваша с Митрофаном задача никого к нам не допускать, чтоб волшбе не мешали. Исполнять.
Чародеи синхронно шагнули в коридор, соприкоснувшись плечами, проем сразу же затянулся мерцающим защитным покровом. Он не давал смотреть, но ноздрей сыскарки коснулся густой аромат скошенной травы, а слуха — негромкий баритон Семена, напевающего странную, нездешнюю мелодию. Волшба началась.
Мы с Маняшей сидели за широким скобленым столом на кухне нашей лесной загорской заимки. Был исход лета, косые солнечные лучи сквозь потолочное оконце разбивались зайчиками о блестящие бока висящих на стене кастрюль и сковородок. Сидели друг напротив дружки, на столе между нами стояла миска, полная бордовой вишни. Нянька обещалась мне нынче вареники с ягодой навертеть, но обещание сие значило, что вертеть нам их в четыре руки не перевертеть до глубокой ночи.
— Притомилась, — жалобно протянула я, кивая на печь, с краю которой стоял накрытый полотенцем результат утренних трудов. — Может, ну его, остальное так употребим?
Нянька посмотрела на меня удивленно, обвела кухоньку расширенными глазами:
— Вишня? — Она поднялась и сдернула полотенце с досточки, на которой, присыпанные от липкости мукой, лежало с полсотни вареников. — Тесто?
— Точно. — Я вдруг вспомнила, что нынче вовсе не лето, мне не пятнадцать лет, и вообще все припомнила. — Иначе никак. Ты же сама говорила, что тесто — символ жизни, недаром на поминки блины печь принято.
Единственное, что не вспоминалось, отчего моя правая рука оказалась перебинтована и почему я эту повязку снять не могу.
Маняша прислушалась, на дворе скрипел снег под чьими-то тяжелыми шагами.
— Пустое, — улыбнулась я. — Может, бер-шатун, может, еще кто. Только никто нас в этой выдуманной кухоньке не потревожит. Потому что я так решила. Давай-ка, любезная, к делу нашему приступать.
— Командуй.
Это я любила.
— Выбери из лепнины четыре штучки, какие пожелаешь. Я решила, что ты нужные нам отберешь.
Маняша отодвинула от меня миску, расстелила полотенце и выложила на него четыре вареника, два — серпиками в левую строну, два — в правую.
— Манифик. — Я подвинула их, будто составляя из полумесяцев два пухлых солнышка. «Начну с этих, — подумала я, — потому что к Маняше они прямого отношения не имеют, это тела князя Кошкина и Сигизмунда. Будет у меня действо пробное, тренировка».
— Муки!
Обмакнула кончики пальцев в подсыпанную горку, разлепила оба вареника, осмотрела начинку, она отличалась. В одном вишня была зрелая, бордовая и блестящая, а во втором… и не вишня вовсе, а что-то вроде паслена или воронца, черные ядовитые плоды.
— Ложку подай! — Трогать отраву руками не хотелось.
Поменяв начинку местами, я попросила воды, намочила пальцы и сызнова залепила края теста.
— И это все? — удивилась нянька.
— В котел еще бросить надо, посмотри, на печи кипеть что-то всенепременно должно.
Маняша, сняв дощатую крышку, поглядела в котел, кивнула:
— Бросать будешь?
— Сама потрудись.
За манипуляциями ее я даже не смотрела, споро меняя ягоды второй пары. Внезапно накатившая слабость меня насторожила, испугала, что сомлею и обмен завершить не смогу.
Когда Маняша вернулась от печи, я прошептала:
— Эти еще кинь. — Дверь заходила ходуном, будто действительно шалил бер. — Поторопись, нянюшка.
Маняша метнула вареники в котел, задвинула крышку, бросилась ко мне, но исчезла, не успев и пары шагов сделать.
А я все успела, смогла. Тело безвольно поникло, я упала грудью на столешницу, повернула голову, глядя, как дверь разлетается мелкой щепкой и на пороге возникает высокий брюнет в белых одеждах. От левой руки мужчины к моей правой тянулась белая же лента.
— Роза для розы? — спросила я хрипло.
— Моя корсарка! — Он учтиво поклонился и вовсе без учтивости дернул связывающую нас веревку. — Пойдем, мне в этой развалюхе находиться неприятно.
Плечо от рывка хрустнуло и противно заныло. Глаза у навьего князя были черные, как воронец или паслен.
Он тащил меня за собой по снегу, по камням, по сочной траве, по хлюпающей грязи, будто собаку на веревочке, не давая встать на ноги. Он грозил страшными карами, сулил богатства земные и прочие удовольствия. Я молчала, не желая расплескать переполняющее меня счастье. Я смогла, я успела, я молодец. И даже если мне теперь предстояло сгинуть в складках тонкого мира, плевать. Уйду на пике, великой, той, что сдюжила.
Наконец нав подхватил меня за плечи и толкнул на плоский камень, стоящий в центре меловой пещеры:
— Отпирать сейчас будем, красавица.
Я посмотрела на грозди паутинных коконов, свисающих с потолка. Сколько же вас здесь, тварей, схоронено? Погодите… Отпирать?!
Нав когтями разодрал мою одежду, отбросил в сторону, обнажая тело. Я заорала, он накинул мне на шею петлю. Лента, что связывала нас, удлинялась, он оплел мне запястья, щиколотки, отошел, любуясь:
— Красивая ты девка, Серафима, по человечьим, разумеется, меркам. — Нав медленно стянул белый камзол, и он повис продетым рукавом на веревке. — Но, к счастью, я уже столь долго среди вас, человечков, нахожусь, что мерки ваши и ко мне подходят. Сейчас, милая, мы с тобою великое таинство совершим, для продолжения рода и сохранения нашего гнезда, во славу…
Сорочка ни на чем не повисла, князь полоснул по ней когтями, кромсая, стянул башмаки.
Тело у него было красивое, но как будто неживое, не как у покойника, а вроде торса мраморной статуи в фонтане.
— Во славу… — бормотал он, будто забыв когда-то накрепко заученное. — Не будет им от меня отныне почета! Во славу меня!
Я отвернулась, потому что штаны нав снял, а на то, что под ними, приличная девушка смотреть не должна.
— Мы с тобою, блаженная, таких дел наворотим! Какая в тебе сила, Серафима! Но и не только она. Хитрость, ловкость, изворотливость, удача. И мне с тобой повезло. То, что ты для погружения в тонкий мир мою силу черпала, связало нас накрепко, от того и я в силу вошел.
Слово «вошел» мне вообще не понравилось, но прозвучало оно отдаленно, поэтому я открыла один глаз и посмотрела на мраморные навьи ягодицы. Сам он стоял у стены под низко свисающим коконом и кромсал его когтями. Белая паутина пропиталась блестящей черной жижей, эту жижу князь собирал в золоченый кубок.
— Именно такая мне и нужна, — говорил он, не оборачиваясь. — Хозяйка, госпожа, королева. Без матки гнездо не живет, так существует. Теперь же наше гнездо на такие вершины покусится…
Князь начал поворачиваться, я зажмурилась. Интересно, если я сейчас себе язык откушу, помру только здесь или в яви тоже?
— Мы связаны, — хохотнул нав глумливо. — Я слышу все твои мысли.
— Тогда почему я твоих не слышу? — От возмущения я открыла глаза и встретила его черный неживой взгляд.
— Таинство перенесет сюда твое маленькое тело, Серафима. И даже если оно при этом окажется без языка, — он лизнул свои губы, — тем лучше, болтливые женщины отвратительны.
Не живой? Просто темный, но черноту тоже можно разложить на тысячу оттенков.
Я прыгнула во тьму, как уже проделывала с пламенем Эльдара, услышала мысли одинокой древней твари, постигла его планы, мелкие и древности недостойные, его страхи, его мечты.
— Не смей!
Щеку ожгло ударом, рот наполнился соленым вкусом моей крови. Однако часто вы, барышня Абызова, последнее время по мордасам получаете.
— Ягнус, — протянула я глумливо, — и имя у тебя преотвратное. Я-агну-у-с…
Нав захлопал ресницами, отшатнулся, потом, будто справившись со страхом, отпил из кубка черную навью кровь.
— Шелковая будешь, моя…
Он схватил меня за волосы, кубок наклонялся над моим лицом, готовясь пролиться струей в рот. Я сжала губы, понимая уже, что попытки напрасны.
Сбоку раздался звук, будто от свалившегося на пол тела. Мы повернулись посмотреть, грязный кокон, не удержавшись, упал с высоты. Крошечная отсрочка, убедившись, что опасности нет, Ягнус…
Бах! Кубок отлетел, стукнулся о стену, разбрызгивая черные капли. Жах! Нав поднял руку, на которой болтался лишь отрезок веревки. Бум! Он упал на спину, потешно вскинув ноги. Жах! Мои путы разлетелись лоскутами.
— Иван?
Зорин на меня не смотрел, он орудовал мечом, отбивая атаки вскочившего на ноги нава. У того появились клинки или в них превратились чудовищные когти.
Сев на камне, я прикрылась своим платьем. Смотреть на сражение было отчаянно стыдно. Клинки-то он себе наколдовал, а вот одежду — не удосужился. Поэтому, отвернувшись, я принялась снимать с себя оставшиеся в волосах паутинки.
Нав торжествующе вскрикнул, заставив меня похолодеть. Он теснил Зорина к стене, тот пошатнулся. Князь подпрыгнул, рубанул ближайший кокон. Из паутинной кожицы на пол выпала многорукая тварь.
— Иван!
Но «многоручка» в бой не ринулась, по-паучьи перебирая конечностями, она ползла по стене, один за одним сбрасывая вниз коконы. Те раскрывались, и их обитатели, страшные, безмолвные, не похожие на людей, рядами наступали на чародея.
Зорин прижался спиной к стене, отбил первую атаку, другую, но поверженным на смену устремлялись все новые чудовища.
— Мы еще не закончили, — интимно шепнул Ягнус, появляясь рядом. — Продолжим? Зрители нам не помешают.
Он потянулся к моему лицу рукой, с которой капала черная кровь.
— Серафима, — истошно заорала я, разводя руки, — жги!
Тряпочки мои упали, но это было все равно, потому что сгорели бы они в любом случае. Огненный тайфун пронесся по пещере, коконы вспыхивали, в мгновение догорая, огонь лизал меловые стены, будто не насытившись, твари горели с треском и шипением, от их тел поднимался черный дым.
Невредимый князь шел сквозь него, вертя клинками как мельница крыльями. Иван двигался навстречу, без рисовки, расслабленно держа меч в чуть отведенной руке. Рубаха сгорела, чародей обнажился по пояс, мускулы торса напряглись.
Схватка была стремительной. Железо ударилось о железо лишь однажды, блеснул меч, отсекая навьи клинки вместе с руками, следующим ударом Иван снес с плеч красивую голову Ягнуса.
— Как-то так, — рассеянно сообщил Зорин и вытер запястьем лоб.
— Иванушка! — взвизгнула я и повисла на зоринской шее. — Ты меня спас! Теперь ты, как порядочный человек, должен на мне жениться!
— Бешеная. — Чародей подхватил меня на руки. — Всенепременно женюсь, давай только сперва отсюда выберемся.
Мы плутали по пещерам довольно долго, я соскучилась, поняв, что миловаться со мною в тонком мире Болван Иванович не намерен. Потом заверяла, что никто насилия надо мной не учинил, просто потому что времени ему не дали. После расспрашивала, как Зорину удалось за мною отправиться и почему эти его великие помощники обратно нас тем же манером не выдернут. Ну и добилась парочки вполне сладких поцелуев, пары десятков, если считать. Потому что даже великие чародеи супротив горячей девицы не устоят, особенно столь неодетой.
— Все, — простонал Иван, отстраняясь, — продолжать не будем, неправильно это в замирье любиться, не по-людски. Тем более мне все время кажется, что за нами твой Гуннар наблюдает.
— И потешил бы старика представлением, дуралей. — Артемидор вынырнул из тени верхом на коричневом в рыжую полоску Седмяте. — Тебя, остолопа, и так и эдак убалтывали, а ты…
— Учитель, — высвободившись из объятий Ивана, я подбежала к всаднику, почесала за ушком кота. — Я — молодец, я без сновидческих сил справилась! Ничего, что я голая?
Гуннар фыркнул, щелкнул пальцами, меня окутал разноцветный шелк платья.
— Только чтоб твой остолоп не ревновал. Мне-то одинаково, хоть без кожи болтайся.
Зорин поднялся на ноги и низко поклонился.
— Следил, — ответил сновидец на немой вопрос. — Только наша блаженная принялась неупокоеных на тот свет переводить, встревожился и стал наблюдать. Подумал, что она таким манером и в складки тонкого мира ввинтиться попробует. И да, собирался вмешаться, когда эту деву к обряду подготавливали. Собирался, но, к стыду, вряд ли бы успел.
— Мы бы тебя, Серафима, с собой увезли, — пробурчал Седмята, — при любом печальном исходе. Папочка орал, что-де тебя никто тут недостойный и что тебе лучше у нас обретаться. Орал, что повывелись мужики в медвежьей империи, ни полюбить, ни охранить.
Он повел лобастой башкой в сторону Ивана:
— Но этот вроде ничего мужик, дерется опять же, колдует, спас.
— Помолчи, животное, — фыркнул Артемидор. — Этот мужик прежде говорящих котов не видал, он сейчас в обморок брякнется.
— Я только в тонком мире говорить могу, — смутился Седмята, — мал еще, в силу не вошел.
Иван сызнова поклонился, уже коту. Тому уважение понравилось.
— Ладно. — Артемидор тряхнул косицами. — Недосуг мне тут с вами возиться, у меня питомцы не кормлены, соседи не пуганы… Ты, блаженная, чтоб до середины сеченя дома была, будем тебя до сновидицы обтесывать. Ты, дуралей, чтоб девку мне обижать не смел и при себе не держи. Через пару месяцев вернется, потерпишь. Ты, — он щелкнул кота по уху, — болтун, детишек в мир сопроводи и догоняй.
Гуннар Артемидор Свенский истаял в воздухе призраком, а Седмята предложил:
— Садитесь, детишки, вмиг домчу.
Я застонала и открыла глаза. Беленый потолок марали разводы копоти. Иван помог мне сесть, прижал к груди, я слышала, как бьется его сердце.
— Эльдар с Семеном убежали канцлера успокаивать и держать, чтоб он к нам не ворвался.
Мы подождали, пока моя голова перестанет кружиться, встали. В коридоре были только мы вдвоем, но за фальшивым маревом в приемной спорили на повышенных тонах.
— Погоди минуточку…
Заглянув в ячейку, я открыла ящик, вместо тела Ягнуса там теперь высилась горка серого праха.
— Пойдем. — Иван держал меня за плечи, иначе я попросту бы упала.
— И кого я теперь общественности предъявлять должен? — горячился канцлер. — Вы, именно вы, Семен Аристархович, главного фигуранта мне прошляпили! Где Савицкий? Где жечьский разбойник, чья шайка пыталась взять штурмом солидный мокошьградский банк?
Крестовский стоял перед ним, опустив голову.
— Барышня Абызова, — Юлий Францевич сменил тон на умильный, — как вы себя чувствуете?
— Серафиме Карповне полный покой предписан, — ответил за меня Зорин. — Я за нею присмотрю.
— Но позвольте, Иван Иванович, — Брют замахал руками, — по какому такому праву…
Входная дверь распахнулась.
— Господин канцлер, позвольте обратиться к начальнику чародейского приказа? — Евангелина Романовна стояла по струнке. — Дело не терпит отлагательств.
— Обращайтесь. — Щечки Юлия Францевича покраснели, Геле он благоволил.
— Шеф! Куда прикажете перевести арестованного Сигизмунда Кшиштовича Савицкого?
Продолжение мы наблюдать не стали. Иван повел меня прочь. У крыльца нас встретили Эльдар с Бубусиком и зареванная Маняша.
Я бросилась ей на грудь.
— Оказалось, что сей Сигизмунд у нас со вчера под арестом сидел, — рассказывал Ивану Мамаев, когда мы уже ехали в коляске, направляясь домой. — Князь обещал нам с Серафимой помочь и в чародейский приказ отправился, а наши дуболомы, не разобравшись, в камеру его, до выяснения.
Я отмокала в ванне часа два, не меньше. Прибежавшая по-соседски проведать Геля похвасталась, что Семен ею доволен, что Юлий Францевич на радостях их какими-то невероятными полномочиями наделил, что князь Кошкин устроил в своей резиденции форменный конец света, увольняя прислугу десятками. Потом извинилась, что мадемуазель Мерло задержать им не удалось.
— Хорошо, что она Март моих не обидела. Ушла и ушла.
С этим Геля согласилась.
— Ты Эльдара гони, — сказала она, прощаясь. — Как засели с Зориным в твоей гостиной, так и не выходят, и ни один в приказ не явился даже.
— Зорина не пущу! Он мне здесь нужен. А Мамаев — в живот раненный, в любой момент рана откроется, без напарника останешься.
Попович расхохоталась:
— Экая ты командирша.
Но Эльдара утащила каким-то лекарям показывать. Маняша слонялась по первому этажу, будто тень, я с разговорами не приставала. Понятно же, кого ждет. Бубусик захватил кухню, руянские горничные устроили ему у печи спальное место — корзину с подстилкой, собачечка кушал, почивал, опять кушал и чувствовал себя прекрасно. Впервые за долгое время я оказалась в одиночестве и теперь размышляла над обидными словами, которые сказала мне Мария Анисьевна, провожая в спальню:
— Ничего себе, дитятко, не придумывай, не сладится у тебя с Иваном Ивановичем.
— Я его люблю.
— В том-то и дело, любишь и дальше своего носа через это не видишь. Не пара тебе Зорин, а ты ему. Он — чиновник, человек небогатый, ты — папина дочка, деньгами кидаться привыкшая. Знаешь, что люди про вас скажут? Скажут, купила себе блаженная Серафима игрушку.
— Мне людская молва безразлична.
— Это тебе, — продолжала Маняша спокойно и рассудительно. — О чародее подумай. Ты вот даже дом купила с расчетом, что не одна в нем жить будешь, а семьей. То есть решила, что Иван примаком к тебе пойдет. Вообрази, что на это почтенные родители Ивана Ивановича подумают.
Этими родителями она меня натурально в грязь втоптала и удалилась, вещунья загорская.
Я немедленно вообразила грозную попадью, проклинающую сына, грустного отца Иоанна, белобрысых братьев-сестер, выражающих неодобрение. У нас за горами примаков не жалуют, считается, что в семье супруги жить не по-мужски.
Ну, положим, от дома я откажусь, снимем с Ванечкой квартирку скромную, с милым рай и в шалаше. Только тогда уже мой родитель проклинать примется. Да и глупо это, выбирать шалаш, когда есть хоромы. Если бы их не было, другое дело, была бы где угодно счастлива и на долю не роптала. Но прибедняться?
Твердые шаги Ивана по лестнице я услышала издалека и едва успела плюхнуться на постель, изобразив болезненную дрему. Авось посмотрит на меня, несчастную, и уйдет. Разговаривать я не желала. Было стыдно, это во-вторых, за все свои любострастные приставания, а пуще того за требование немедленно жениться. А во-первых, копошился у меня в душе гаденький страх отказа.
Зорин тихонько открыл дверь, замер на пороге. Он успел переодеться, видно — послал кого-то за сменой. Я подглядывала за ним сквозь прикрытые веки и пожалела, что торсом мне сейчас любоваться не приходится. Какой же он красивый, мой богатырь, мощный, крепкий как дуб и такой же высокий. Ну все, милый, слаба я, сплю, ступай.
Никуда он не ушел, напротив, пересек спальню и присел подле меня, взял правую руку, поцеловал пальцы, избегая касаться обручального Князева кольца с рубином. Передумав лицедействовать, я погладила его склоненную голову, взъерошила волосы, обвела ладонью линию скул. Поцелуй сместился к запястью, от него по кровяной жилке устремился томный жар, растекаясь по телу. Я громко задышала, изогнулась спиной и раздраженно ахнула, когда губы чародея отстранились.
— Серафима, — сказал он хрипло, — нам нужно серьезно поговорить.
— Начинай! — Сев на постели, я скрестила руки на груди.
Ежели он сейчас мне со своею серьезностью предложит друзьями остаться…
— Барышня, — девица Царт поскреблась в дверь, как комнатная собачка, — простите великодушно, но за вами там пришли. — Марта ткнула пальцем в потолок. — Цельным эскортом. Я, главное, говорю: «Серафима Карповна почивают», а командир их, со значением так: «К великому князю барышню Абызову доставить велено».
Со вздохом Зорин встал:
— Собирайся, а я пока с эскортом потолкую.
Он вышел, я сглотнула. Великий князь? В Берендийской империи один такой, брат нашего величества — великий князь Константин Георгиевич. В ушах зазвучал торжественно гимн, под него танцевал косолапо гербовый бер, размахивая лазоревыми и белыми полотнищами флага.
— Марта! — взвизгнула я. — Здесь хоть какое-нибудь приличное платье есть? Маняша! Девица Фюллиг! Все сюда! Мне одеться надобно!
Достойной одежды, разумеется, не сыскалось. Весь гардероб остался на Голубой улице.
Я металась по комнате от зеркала к окну, заламывая руки.
— Ни в жизнь не поверю, — спокойно сказала Маняша, — что ты, дитятко, по этому адресу ничего доставить не заказала.
— Не до того было! — Я вскрикнула, увидев свое отражение. — Волосы! Я погибла, опозорена!
Но девица Царт уже вносила в спальню нераспакованные картонки, девица Фюллиг укладывала мои локоны, а Маняша шуршала оберточной бумагой.
— Ты, Серафима, покупки, в себя не приходя, обычно совершаешь, — ругалась она беззлобно. — Вот, вполне ничего нарядец, без эпатажу, синяки на шее заодно скроешь. И еще неизвестно, зачем тебя зовут, может, это вовсе не аудиенция, а арест.
— Даже для ареста к великому князю наряжаться надобно.
Девицы потянули меня за руки, завертели во все стороны, раздели, натянули чулки и белье, обрядили в платье, прикололи к прическе шляпку, зашнуровали ботиночки. Действовали они со слаженной сосредоточенностью и молча, тишину спальни нарушал лишь шелест ткани и мои вздохи.
— Барышня!
— Барыня!
— Ничего так, сойдет.
Я подошла к зеркалу. Манифик! Жемчужно-серое кружево платья было нашито на белый чехол, жемчужные пуговки поблескивали у ворота-стойки, узкая в талии юбка с небольшим турнюром спускалась к носочкам ботинок серой лайки, шляпка сидела на макушке задорно и была на тон темнее платья. Единственной точкой, вносящей диссонанс в сей ансамбль, был алый рубин на безымянном пальце.
Ах, я все время забываю, что невеста! У нас в Берендии обряд обручения строг и волшебен, пока помолвка не разорвана, я кольца с руки не сорву.
Я натянула перчатки, скрывая ненавистную обручалку и покраснела. Дурочка ты, Серафима, безголовая, память, что у золотой рыбки. На что ты Ивана Ивановича подбивала? Не мог он на твои притязания ответить, потому что одно дело с незамужнею девицею под ракитовым кустом любиться, в том как раз греха особого нет, а другое — невесту чужую портить.
Румянец мне шел, зеркало врать не будет, и глаза от стыда прелестно заблестели. Улыбнувшись отражению, я вышла из спальни. Иван Иванович был в гостиной в компании рослого офицера.
Мужчины встали при моем появлении.
— Императорского полка поручик Жогов. — Военный отдал честь. — Приказано высочайшим повелением сопроводить барышню Абызову.
Чародей смотрел на меня с таким восторгом, что мне немедленно захотелось целоваться. Наверно, все же это не арест. Зорин с поручиком беседовал вполне мирно и явно не собирался отпускать меня одну.
Во дворе нас ждала простая, без лакеев и гербов, карета и четверка верховых в мундирах императорской стражи. Поручик вскочил на коня, так что на время дороги мы с Иваном остались наедине. Ах, до чего неприлично! Но тащить с собою дуэнью на высочайший призыв?
— Ничего не бойся, — вполголоса говорил Зорин. — О причине высочайшего повеления мне разузнать не удалось, но, думаю все допросом ограничится. Господин канцлер, видимо, в этот раз концы в воду вовремя не спрятал и дело до самых верхов дошло.
— Не представляю, как весь этот кавардак скрыть возможно.
— Вполне. — Иван холодно улыбнулся. — Юлий Францевич в мгновение ока совместную операцию трех приказов организовал, разбойную банду грабителей обезвредил. Все газеты про то нынче написали. И главный злодей для суда у него имеется, Сигизмунд этот из Жечи, а то, что по документам пану Савицкому больше ста лет, так это в документах ошибка, писарь нерадивый метрику правил. А назавтра в прессе свежая появится новость, что разбойники лихие собирались Манеж на Рождество подорвать, чтоб как можно больше народа, собравшегося на ярмарку, полегло. Не уверен, которому из приказов слава предотвращения достанется.
Так вот, значит, о каком «бабахе» нав Янгус болтал.
— А на самом деле кого благодарить?
— Эльдар с Семеном носом землю рыли, пока я тебя сторожил. Сказывали, в фундаменте закладку нашли с механизмом.
Таким раздраженным я Ивана прежде не видела. Его улыбка скрывала бешенство. Сняв с левой руки перчатку, я погладила его по щеке:
— Иванушка, не знаю, какую интригу вы с Крестовским задумали, но догадываюсь, что Брют вас переиграл.
— Мы хотели связь канцлера с навами открыть.
«Мальчишки, — подумала я. — Хотели, а вместо этого каштаны из огня для Брюта голыми руками таскали. Юлий Францевич их сворой гончих на цель пустил. Ну ничего, Иван ты мой царевич, какие твои годы. Если пожелаешь старикану хвост прижать, сдюжишь. Подрасти тебе надо, заматереть, и друзьям твоим, да и мне, если по правде. Все мы сейчас пока просто щенки. Пока».
Карета остановилась у неприметного здания, поручик спешился, постучал в дверь, проговорил что-то в отворившееся смотровое окошко и махнул эскорту. Мы вошли под звук отъезжающих коней.
Помещение было присутственным, за конторками сидели офицеры в форменных мундирах, такие же сновали по коридорам, звяканье телефонных аппаратов и негромкие голоса доносились отовсюду.
Нас проводили на второй этаж, предложили обождать в приемной на солидных кожаных креслах. Поручик кивнул секретарю, попрощался и ушел. Я почувствовала одновременно жар и холод, нижняя губа нервно задрожала, так что пришлось ее прикусить.
Секретарь, тоже в мундире при эполетах, молоденький и безусый, явно мною впечатлился, бросал искоса жаркие взоры и преувеличенно деловито шуршал бумагами. А когда спросил, не желает ли Серафима Карповна чаю либо кофе, голос его дрогнул.
Зорин шевельнул бровью и кашлянул со значением.
— Будьте столь любезны, — протянула я карамельно, — кофе, если возможно, с капелькой сливок.
Секретарь удалился в каморку за ширмой и вернулся с подносом.
— Как у вас здесь все под рукой, — улыбнулся чародей и пальцы его выбили быструю дробь на подлокотнике кресла.
Юноша вздрогнул, поставил поднос, оглянулся на дверь кабинета и, извинившись, опрометью выбежал в коридор.
— Это ревность? — спросила я, размешивая сливки.
Иван не ответил, потянул носом, будто принюхиваясь, прищурился и взмахнул рукой, будто разгоняя туман.
— Однако, Юлий Францевич, — раздался в приемной властный мужской голос, — эти, как вы выразились, мальчишки разорили на Руяне навье лежбище.
Я обернулась к Зорину, но он поднес к губам палец:
— Тсс…
Мы подслушивали то, что в сей момент происходило в кабинете! Канцлер властному голосу что-то возразил, тот стал громче.
— Одно то, что чародейский приказ избавил князя Кошкина от ужасного проклятия, вопиет о необходимости этой службы в столице. Его величество, как только его уведомили о всех произошедших событиях, пожелал перевести чародейский приказ под контроль имперской канцелярии, под мой контроль.
Брют восхитился имперской мудрости.
Зорин схватил меня за руку с такой силой, что кольцо впилось в кожу. Он улыбался, будто ребенок, получивший леденец. Кажется, только что оглашенное решение его обрадовало.
Канцлер стал прощаться, Иван потащил меня за ширму, развеивая колдовство. Прижавшись друг к другу, как шкодливые детишки, мы пережидали, пока Юлий Францевич покинет приемную, а когда выглянули, увидали великого князя Константина Георгиевича, очень похожего на свой парадный портрет, висящий в императорской картинной галерее.
Был он могуч и осанист, весь, от пушистых усов до кончиков ботфортов, излучал сановное величие.
— Чародей, — подмигнул его сиятельство Зорину, — стало быть, все, что надобно, слышал.
Иван поклонился, представился без смущения.
— Славно, славно… — Великий князь полюбовался моим румянцем, остановил взгляд на родинке у рта, остался увиденным доволен. — Мы с вами, господин чародей, здесь потолкуем, раз уж мой секретарь так удачно… Кстати, вы его не обидели?
Иван ответил, что-де, как возможно, и что юноша по срочной надобности отлучился, а великий князь на это хохотнул, а после велел мне в кабинет отправляться, сам, прислонившись к краю секретарского стола, забросал Зорина вопросами.
Ковер в кабинете оказался густоты чрезвычайной, я даже испугалась, что запутаюсь каблучком в ворсе и плюхнусь прескандально.
— Серафима! — Князь Кошкин поднялся из кресла для посетителей.
— Ваше сиятельство.
Присев в реверансе, я отметила про себя бледный вид Анатоля, темные круги под глазами и крошечный бритвенный порез на верхней губе.
— Совсем я отвык от этого тела, — развел князь руками, после обнял меня порывисто и зашептал: — Спасибо, Серафима, век за вас молиться буду и за ребят ваших чародеев.
По моей щеке потекли его слезы, и это было странно.
— Я умолил дядюшку нам встречу устроить, чтоб наедине побеседовать. Серафима…
Дядюшку? Я мысленно скользнула по ветвям берендийского имперского дома. Анатоль великому князю приходился троюродным внучатым племянником по женской линии. Дядюшка! Надо же.
Кошкин благодарил еще довольно долго, с четверть часа, я успела заскучать и раздумывала, как бы разговор в сторону Маняши повернуть, но в голову ничего не приходило.
— И вот, — Анатоль изменил тон, я напряглась, — должен сообщить вам, Серафима Карповна Абызова, что я, Анатолий Ефремович князь Кошкин, разрываю нашу помолвку.
Растерявшись, я все никак не могла справиться с перчаткой, а когда наконец сняла ее, кольцо скользнуло с пальца с такой легкостью, будто я его намылила.
— Так как разрыв произошел по моей вине, — продолжал князь, — вы, Серафима Карповна, получаете в качестве отступного…
Я хихикнула как дурочка, расцеловала сиятельные бритые щеки трижды, как у нас, берендийцев, принято, и вложила в ладонь Анатоля рубиновое колечко:
— Это ведь фамильная драгоценность, не ошибаюсь?
Его сиятельство зарыдал и обхватил руками мои плечи.
— Почему ты, Фима, постоянно с разными мужчинами обнимаешься? — выговаривал мне Иван по дороге домой. — Как ни войду, ты с другим — Эльдар, теперь Кошкин.
Кареты обратно нам, видимо, положено не было, поэтому добирались мы по-простому, на извозчике.
— Это потому, что я красивая и мужскому полу нравлюсь, — дразнила я чародея. — Отныне я барышня свободная, тебе от меня кавалеров палкой отгонять придется.
На Цветочной улице нас ждали. Марты накрывали ужин в столовой, Геля играла с Бубусиком, заставляя того по-собачьи приносить мячики, Крестовский беседовал с Манящей, выясняя какие-то тонкости ведьминой волшбы, а Эльдар Давидович, показавшийся мне одиноким и грустным, сидел в гостиной, любуясь в окно, как снежинки вихрятся в свете уличного фонаря.
— Скучаешь? — присела я рядом. — Живот болит?
Мамаев встрепенулся, заверил, что живее всех живых, а скука ему неведома. Когда я попыталась вернуть подвеску-оберег, брать отказался, сославшись на надобность в сновидице, которую чародейский приказ может испытать практически в любой момент.
— А если в этот самый момент мужа твоего любимого Ивана Ивановича рядом не окажется? — округлил он глаза в притворном ужасе.
— Так уж и мужа?
Эльдар посерьезнел:
— Серафима, вам пожениться как можно быстрее надобно. Господин канцлер не любит контроль над своими солдатиками терять, а женщин легче всего через супруга в узде держать. Оглянуться не успеешь, тебе новую Брютову марионетку навяжут. Ну вот хотя бы на рождественском Императорском бале.
— Ну, положим, — пожала я плечами, — бал мне, к прискорбию, посетить не удастся. Я, Эльдар Давидович, невеста-брошенка, мне веселиться не пристало, а ежели я скорбная на празднество явлюсь, люди скажут, что я Анатолия Ефремовича пытаюсь пристыдить, и сочтут барышню Абызову жалкой и скандальной. Так что до половины сеченя я вообще в свет выходить не намерена. Хозяйством займусь. Библиотеку нужно на втором этаже оборудовать, книгами наполнить, чтоб, когда вернусь, устраиваться там за чтением. Видел в восточном крыле премилая комнатка?
С воодушевлением я принялась рассказывать, что еще собираюсь изменить в новом доме, и не заметила, когда к нам присоединился Иван.
— Какая библиотека? — спросил он возмущенно. — Кабинет там мой будет, как раз окнами на восток.
— Это еще зачем? По ночам работать собираешься?
Мы заспорили, распределяя комнаты, Мамаев как-то незаметно ушел, оставив нас препираться.
— Гостевую еще, — перечисляла я на пальцах, — детскую.
— Две, — возражал Иван. — И это только для начала.
Я открыла рот для хлесткого ответа и с этим раскрытым ртом некрасиво, по-бабьи разревелась. Чародей опешил, обнял меня, посадил к себе на колени:
— Ну что ты, бешеная… Фима…
— Я боялась, — гундосо бормотала я ему на ухо. — Потому что я богатая, а ты не захочешь из-за этого со мной жить. Если люди про тебя «примак» говорить будут, я…
— Ты их огнем сожжешь или снами замучаешь. — На Зорина я не смотрела, но голос его был полон смеха. — Обещаю сразу же тебе жаловаться, если меня кто словами поносить надумает.
— Болван.
— Нет! Я лучше имена болтунов записывать буду, чтоб ты потом их скопом карала, первого числа каждого месяца по списку.
Расхохотавшись, я прижалась лбом к плечу Ивана, он шепнул:
— Из нас двоих, милая, мужчина, по случайности, я, и разбираться с обидчиками — моя обязанность и мой долг. А в молве обиды нет, люди сильные ею пренебрегают.
— А мы сильные.
— Особенно ты, — поцеловал Иван меня в висок.
Я повернула лицо, встречаясь с его губами ртом, и мы долго самозабвенно целовались. Мне было мало, мне всегда было мало Ивана.
— Скорее бы уже пожениться, — проворчала я недовольно.
— Пять дней подождешь?
— Что? — Мне показалось, что я плохо расслышала.
— Седьмого сеченя. Ты согласна?
— Да…
— Погоди. — Он ссадил меня на диваи, опустился коленями на пол. — Серафима Абызова, ты выйдешь за меня замуж?
— Да.
— Мы обвенчаемся тайно, не получив благословения родителей, у нас не будет приема с гостями и свадебного кортежа. Ты согласна?
— Да!
Это троекратное согласие будто скрепило нас волшебной клятвой, я ощутила порыв ветра в волосах, брызги воды и жаркое пламя в солнечном сплетении.
Самым трудным оказалось хранить тайну. Я настолько лучилась счастьем, что чудом не воспаряла над бренным миром. Пять дней я была сама не своя, но умудрилась с девицей Фюллиг посетить модисток и заказать платье.
Маняша меня избегала, но я, подлая, даже испытывала от этого облегчение. Она подолгу гуляла с Бубусиком, сопровождала горничных на рынок и каждое утро уходила в церковь.
Пошить что-то приличное за столь короткое время было решительно невозможно. Так сообщили мне мастерицы, торгуясь, но задачу исполнили. Правда, на примерки пришлось являться в день по несколько раз, и ушлые газетчики в статейках риторически интересовались, уж не мужчина ли стал причиной, по которой барышня А., покинувшая не так давно гостеприимный дом кузины Б., обновляет гардероб?
К слову, о кузине. О ней я вообще не думала.
Евангелину Романовну шеф с началом года завалил работой, она жаловалась мне, забегая по-соседски, но зеленые ее глазищи горели воодушевлением.
Чародейский приказ был задействован для охраны императорского приема и следующего за ним бала, поэтому праздник мне предстояло провести вдвоем с Маняшей. Марты отпросились встречать с какими-то подружками и упорхнули, накрыв, впрочем, стол.
Мы сели за него часу в девятом, поговорили о разном неважном, преувеличенно внимательно наблюдали потешные ковыляния Бубусика. Мне стало стыдно и противно. Вздохнув, я наконец сказала:
— Прости меня, пожалуйста…
— Прости…
Мы с нянькой заговорили одновременно, и обе замолчали.
— Маняша, я замуж выхожу. — Смотреть в ее искаженное страданием лицо было невыносимо, я отводила взгляд. — Тайно, завтра, за Ивана, и… Прости…
Замерев, я ждала ответа, поэтому ритмичное кряхтение меня несколько обескуражило.
— Дитятко! — Я подняла голову, Неелова смеялась, вытирая ладонью глаза. — Дурочка моя блаженная. Ты потому сама не своя последние дни? Боялась своим счастьем меня потревожить?
— Ну да. — Обниматься через стол было неудобно, поэтому я подбежала к няньке. — А ты за что прощения просила?
— За похожее.
Маняша гладила меня по голове, в волосах что-то запуталось, я схватила ее руку, посмотрела на кольцо с рубином и ахнула:
— Вы с князем обручились?
Женщина кивнула:
— Ему это дорого стоить будет, но он решил и титулом, и положением пренебречь. На Руян мы уедем, дитятко. Тамошняя резиденция в личное владение Анатолия Ефремовича отписана.
— А старая княгиня?
Маняша пожала плечами:
— Недовольна, и я ее понимаю прекрасно. Как, то бишь, это называется? Морганический брак?
— Морганатический, — поправила я с улыбкой. — Смешная ты моя, Мария Анисьевна.
И мы просидели с нянькой всю ночь, вспоминая прошлое и мечтая о будущем. А на рассвете за ней приехал князь Кошкин, Маняшин кофр погрузили на обычного извозчика, я тихо и светло поплакала, стоя на крыльце и глядя им во след.
А потом плакать перестала, потому что в полдень мне предстояло идти под венец с Иваном Ивановичем, и с опухшими глазами делать это было решительно неприлично. Я отправилась почивать, чтоб хоть пару часов отдохнуть.
Евангелина Романовна Попович застала меня в постели, когда явилась с визитом за два часа до полудня. Ее впустила одна из Март, сама убежав в гардеробную, заканчивать с платьем.
— Доброе утро, — по-кошачьи зевнула я. — Хочешь чаю?
Геля отказалась, поморщилась, будто готовясь оторвать присохший к ране бинт, и выпалила:
— Наталья Наумовна Бобынина нынче пыталась на себя руки наложить.
Первая моя мысль оказалась гадкой: «Вот сыскарка рыжая, не могла с этими новостями до завтра подождать?» Я себя немедленно укорила.
— Пыталась?
— Жива она, жива. — Геля отчего-то принялась обмахивать меня носовым платком и повела к кушетке. — Водички попей. Вот умница…
Выбив зубами дробь о края стакана, я посмотрела на чиновницу и спросила жалобно:
— И кого она в прощальном письме виновником указала? Меня или Ивана Ивановича?
— И злую судьбу до купы. Все довольно перфектно обставила, в платье бальное облачилась, подозреваю, в то, которое ты для себя готовила, нарумянилась, духами набрызгалась. А еще подле нее флакончик с мышьяком лежал. Этот пузырек меня и сбил поначалу, но я рассмотрела его повнимательней и заметила, что у него стекло треснуло, а пробка притертая на месте.
Попович наконец, увлекшись рассказом, присела в кресло:
— И главное, все признаки отравления мышьяком наличествуют: и покорежило барышню судорожно, и рвоты лужа. Думаю, что за ерунда? И главное, запах-то неправильный у этой лужи, не мышьяковый, не чесночный, и цвет уж больно радужный.
Меня от описаний замутило, я попила водички. Удивительно, сыскная барышня боится покойников до обмороков, а осмотр бестрепетно провела.
— И что оказалось?
— Навскими пилюлями Наталья Наумовна травилась, — уверенно ответила Геля. — Оттого леденцовое разноцветие она из себя и извергала, а сама рвота от твоих аптекарских пастилок воспоследовала.
Я кивнула, припомнив, как кузина оборачивала горсть пилюль салфеткой и прятала в ящик. Она даже не поняла, что я в жестянке рвотное принесла! Даже не почувствовала, как Иван ее колдовством излечил!
— А из этого мы вполне можем заключить, что помирать барышня Бобынина не планировала, а хотела, чтоб ее, навским дурманом ослабленную, красивую и нарядную, обнаружили.
— Какой скандал! И как это похоже на кузину! — пробормотала я.
— Я чего к тебе с визитом явилась. Предупредить. Блаженную Серафиму А. нынче весь Мокошь-град полоскать примется, поэтому ты затаись, сколько-нибудь пережди.
Я наклонилась к Геле и взглянула на циферблат ее часиков. Четверть одиннадцатого.
— Ты освободилась уже на сегодня, Гелюшка, или на службу должна вернуться?
— Неприсутственный сегодня день, нас всех отдыхать до конца недели отпустили. Если бы разбойные чародея на осмотр не возжелали, я бы…
Рыжие забавно краснеют, потому что кожа у них тонкая. Евангелине Романовне, видимо, коллеги из разбойного приказа жаркое свидание порушили. Фразы она не закончила, зато предложила:
— Хочешь, с тобой нынче побуду? В карты можем поиграть или в лото.
— Хочу! — обрадовалась я. — Только давай в другую игру сыграем. Не буду я, Серафима Абызова, таиться, будто вина на мне есть. И пора уже все точки поставить.
— Может, Гавр болен? — спросила Геля, когда повозка наша пересекала мост. — Он же ест без остановки.
— Пустоту заполняет, — вздохнула я. — Баюны снами напитываются, а мой разбойник довольно долго их лишен. Кстати, о еде…
Велев извозчику остановить у знакомой лавки, я приобрела огромную корзину фруктов. Приказчики вынесли ее вдвоем.
— Неприлично без гостинца, — улыбнулась я холодно. — Поехали.
Сыскари из дома на Голубой улице уже ушли, я поманила работников, чтоб помогли с ношей, позвонила в дверь и, отжав плечом незнакомую служанку, ввалилась без доклада, зато стеная:
— Наташенька! Голубушка! Как же так?
В кузининой спальне у одра дежурил лекарь, пара девушек в чепцах горничных и сидел молодой человек сальной наружности в нечистых башмаках и с блокнотиком на коленях.
— Пресса? — протянула я сладко. — Какая прелесть!
Натали изобразила испуг, сжалась, будто ожидая, что я ее ударю.
Сальный юноша отрекомендовался как-то витиевато, я не запомнила. Лекарь тоже представился. Тут внесли фрукты и установили по центру ковра, будто подношение монарху из заморских колоний. Гостинец присутствующих впечатлил, моя персона также. Репортер поплыл от кокетливых улыбок, коими я прицельно его поражала. Кузина, поняв, что фокус внимания с нее сместился, страх изображать перестала, скривилась.
Всхлипывая и заламывая руки, я поделилась с публикой всей бездной личных страданий и ужаса, тревогой о здоровье родственницы и опасением скандала, который милая моя кроткая голубка Натали столь бестрепетно разожгла. Разожгла не просто так, а с великой целью.
— Это ужаснейшее событие, господа, — восклицала я, — должно наконец привлечь внимание общественности к положению, в котором оказались дочери дворянских фамилий! Они абсолютно бесполезны. Дни их проходят за ненужным вышиванием либо пением романсов, не дающих ни малейшей пищи уму. Оттого барышни подвержены опасным и нелепым фантазиям. Мы, подданные берендийской короны, обязаны оказать благородным девицам поддержку и вспоможение, направить их мысли и чаяния в полезное русло.
Тут я иссякла и оглянулась на Гелю. Та моментально продолжила спич, налегая на необходимость женского образования и открытие новых рабочих мест для всех сестер по полу.
Лекарь, кажется, был близок к обмороку, щелкопер ничего, держался, споро дописывая уже не первую страницу в своем блокноте.
— Господа, — проговорила я твердо, — извольте меня с Натальей Наумовной наедине оставить.
Возражения кузины проигнорировали все. Когда дверь спальни закрылась, она фыркнула:
— Думаешь, ты меня, Фимка, одолела? Да я всю жизнь тебе порушу, всю репутацию, даже если сама под обломками сгину. Ты с меня, папина дочка, отныне пылинки сдувать будешь за то, что мечты мои растоптала. Во-первых…
Я взглянула на часики. Четверть двенадцатого. Нет на сантименты времени.
— Во-первых, Наталья Наумовна, — перебила я кузину, — обвинения в связях с навами от тебя отвели, это я в качестве отступного за срыв помолвки получила.
Кузина позеленела и уставилась на меня, приоткрыв рот. Мамочки, ну как можно такой дурой быть? Она думала, что ее художеств не заметил никто? Думала, то, что про нее будто позабыли, обычно и правильно?
— Значит, его сиятельство не пожелал купчиху под венец вести? — хихикнула Натали. — Съела, грязнородка?
Точно дура. Или, может, это на ней наше фамильное безумие отметилось? Ну уж нет, не достойна. Блаженная в этом поколении одна, Серафима, я то есть.
— Во-вторых, — продолжила я со вздохом, — в ближайшее время я попрошу батюшку на тебя этот дом переписать и дозволить приданое тратить, чтоб ты ни от кого не зависела.
— А еще ты должна…
— На этом, Наталья, все. И общение наше с тобою заканчивается. Видеть тебя и слышать впредь не желаю. Если Карп Силыч захочет тебе и далее помощь оказывать, возражать не буду. В конце концов, кровь не водица и все в таком роде. Если и дальше собираешься в Мокошь-граде обитать, учти, и я в столице обоснуюсь.
Она вопила что-то, хрипела, принялась драть на груди сорочку, но я распахнула дверь спальни:
— Господин лекарь, кажется мое общество Наташеньку тяготит. Мы с Евангелиной Романовной, пожалуй, пойдем.
— Перфектно! — похвалила меня Геля уже на улице. — Кровь не водица и все в таком роде…
Подслушивать для сыскных чародеев было делом обычным, это я уже уяснила. А через минуту обогатилась еще одною про них истиной.
— Гони, — велела Попович извозчику, сообщив адрес. — Нам до полудня поспеть надобно!
От ветра рыжие локоны сыскарки растрепались, она задорно ими тряхнула и подмигнула растерянной мне:
— Подруга под венец торопится!
Церквушка стояла на окраине, в стороне от Мокоши, и возле нее ждали нас Мамаев с Крестовским.
— Наконец-то, букашечки. — Эльдар расплатился с извозчиком.
— Поторопитесь. — Семен озирался, будто ожидая атаки. — Я тайных по ложному следу пустил, они сейчас в двух кварталах всего.
Геля сдернула с меня шубу, бросила ее Мамаеву, ахнула, рассмотрев белое узкое платье. Модистки постарались на славу, подчеркнув тонкий стан и пышную грудь лишь кроем. Я потянулась к голове, освобождая волосы, они рассыпались по плечам смоляной волной.
— Фага для невесты. — Мамаев укрыл меня паутинным шелковым покрывалом и подтолкнул к двери.
Мы вошли, Крестовский остался на дворе, я, будто сквозь туман, успела рассмотреть, что он сбрасывает свой плащ-пелерину на снег и воздевает руки к морозному небу.
У алтаря ждал старенький священник в облачении, но я перестала его замечать, встретившись взглядом с Иваном. Пения не было, обряд был прост, но, видимо, от этой простоты наполнен какой-то исконной древней правильностью. Венчальные короны над головами, молитва, трепет свечных огоньков, запах ладана, моя рука в руке любимого, первый шаг вместе. Я повторяла слова молитвы и отвечала троекратно «да», слыша эхом ответы суженого. Безымянный палец охватил поясок простого венчального кольца, я надела такое же на мужскую руку, и золото тепло замерцало.
— Целуй свою раскрасавицу, Иванов сын, — сказал весело священник.
Паутинка фаты скользнула с лица, и теплые губы чародея встретились с моими. Это было так торжественно, так невыносимо торжественно, что я зарыдала.
— Привыкай, Серафима, мужа лаской одаривать. — Священник, видимо, решил, что слезы мои от стыда. — Свидетелей попрошу венчальные бумаги подписать.
Он отвел Гелю с Мамаевым куда-то в сторону, Иван шепнул:
— Серафима Зорина, — и сызнова меня поцеловал, с меньшей торжественностью, но с большей страстью.
— Дражайшие молодожены, — Эльдар прятал в карман сюртука трубочку документов, — примите поздравления, пожелания долгих лет и счастья.
Он побежал к выходу, Геля скользнула перед ним рыжей кошкой, мне показалось, что в руке сыскарки, уже за порогом, появился револьвер.
— Нас атакуют? — шепотом спросила я.
— Семен разберется, — ответил Зорин и поклонился священнику. — Спасибо, дядя Василий.
Тот посмотрел на нас с усмешкой:
— Эх, заругает меня твой батюшка за спешку. Мы ему скажем, что торопились, чтоб твою жену-раскрасавицу не увели.
Дальше они обсудили каких-то своих знакомых, планы на урожай, погоды. Я с ужасом прислушивалась, не раздастся ли со двора звук выстрелов.
Наконец Иван попрощался, и мы вышли из церкви рука об руку.
Снег двора был столь плотно затоптан, что можно было предположить произошедший на нем смотр войск. Но сейчас, кроме приказных чиновников, никого в округе не наблюдалось.
Иван с Крестовским обнялись, рыжие кудри чародея липли ко лбу, а рука, которой он хлопал Зорина по плечу, дрожала. Геля всхлипнула, смахнула слезу. Я тоже всхлипнула. Эльдар посмотрел на нас по очереди:
— Знаете, сыскарики, вам теперь следует выпить чарочку за здоровье молодых, крикнуть «горько!» и чужими поцелуями любоваться. Я совершенно уверен, что свадьбы у нас в Берендии именно так происходят.
И мы поехали к нам, и выпили более одной чарочки, все, кроме басурманина Мамаева. Мне рассказали, как тайно готовили венчание, как уводили со следа пронырливого Брюта, как приходилось работать по ночам, потому что дел сыскарских никто не отменял. Я благодарила, плакала, смеялась, я целовала Зорина, когда кричали «горько!», и перешла на «ты» с Крестовским, потому что с прочими мы давно не «выкали» и потому что Семен Аристархович моему супругу любимый друг, а значит, и мне любимый…
А потом меня отрезвили щелчком по носу, и отругали, что кокетка, и что, если бы Семен Евангелину Романовну не обожал, Иван ревновал бы преизрядно.
Оказалось, что гости ушли, что в камине горит огонь, а руянские горничные забрали Бубусика ночевать в отель. Опечалившись, что не я сама все это организовала, я потребовала утешений.
Молодоженам медовый месяц в начале брака полагается, у нас с Иваном была всего неделя. Мы очень постарались наполнить ее медом вчетверо. Нам было мало, нам всегда мало, и так, наверное, будет всегда. Я знала, что вернусь к этому мужчине, что останусь с ним, буду жить его радостями и горестями, а он — моими, и что вместе мы все сдюжим.
А в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое месяца сеченя, незадолго до полуночи, у пешеходного моста, украшенного мраморными крылатыми котами, жители Мокошь-града могли наблюдать престранное зрелище, как вскипела река, ломая лед, как фонари отразились в черном зеркале открытой воды, там же отразились мраморные фигуры, удваиваясь, и в этот момент на мост ступила женская фигура с собачонкой на руках. Она шагнула на мост, замерла на мгновение, вспыхнула ярким огнем и исчезла.
Евангелина Романовна Попович вошла в кабинет, бросила в кресло для посетителей вощеной бумаги пакет:
— Однако сдавать в чистку мундиры стало столь дорого, что скоро новые покупать дешевле станет.
— Тебе, букашечка, нужно специальные заказать, на один раз, — улыбнулся Мамаев. — Мы, к слову, тебя только дожидаемся.
Начальник приказа господин Крестовский при этих словах посмотрел на календарь, будто уточняя, сколько именно подчиненная мешкала. Зорин, напротив, от календаря отвернулся и приветливо Геле кивнул.
Перед ним на столе лежала тоненькая папка с документами. Надпись черными чернилами была короткой, всего три буквы: «ОБС».
— Приступим, сыскарики, — сказал Семен.
Иван развязал тесемки, извлек фотографическую карточку, на которой довольно пухлая брюнетка кокетливо нюхала бумажную розу.