Глава 38. Провал

Штальберг сдался примерно через полчаса, показательно хлопнул дверцей своей каморки, хотя я всё равно продолжила барабанить и кричать. Ректор громко топал, шоркал и ворчал, а где-то на середине кабинета всё-таки соизволил и подал голос:

— Иду-иду, прекратите Крамм…

Дверь так резко открылась, что я чуть было не ударила Штальбергу по лицу, занесённым кулаком. Виновато улыбнулась и спрятала руки за спину. Ректор, не скрывая неприязни, подвинулся в сторону, позволяя войти. Он не выглядел помятым или хотя бы уставшим, и всем своим видом показывал, как не хотел видеть хоть кого-то сейчас и меня в последнюю очередь.

Прошла к столу и села, не дожидаясь приглашения. Закинула ногу за ногу на манер Клауса. Правда, на Штальберга подобное не произвело впечатления. Пусть сейчас внешне я совсем не похожу на отца, но это поправимо. Эти несколько дней незаметно, но очень изменили меня. Страх мог сколь угодно расти внутри, но поддаваться панике больше не собиралась, равно как и давать себя в обиду.

Ректор медленно обошёл меня и сел на своё место. Несколько минут пристально рассматривал, вздёрнув одну бровь. Не знаю, какое выражение лица у меня было, но чувствовала, как щёки распирает от улыбки. Вот только с чего начать разговор не могла решить. Начать угрожать? Попытаться просто договориться? Короткий вздох и ректор, наконец, нарушил тишину:

— Что же вас привело ко мне так рано, мисс Крамм?

— Обсудить моё обучение как учёного.

Штальберг поперхнулся, закашлялся и, постучав по груди, округлил глаза, уставился на меня. Конечно, а что ты думал, вчерашний вечер и ночь не просто перезагрузили меня. Я будто чувствовала себя какой-то другой, не такой хрупкой и пугливой, как раньше. Где-то в груди нащупала пресловутый внутренний стержень и теперь изо всех сил вцепилась в него. Была готова занести как копьё и метнуть в любого неприятеля.

— Боюсь, вышло какое-то недопонимание… — промямлил ректор.

— Мистер Штальберг, наверное, вы меня не поняли, — повторила я, копируя фразу Клауса, услышанную случайно где-то в коридорах поместья, — господин Шульц вчера чётко и ясно выразился о моей одиночной работе. Иного варианта, кроме как сделать меня учёным, просто нет.

Ректор скривился, будто ему засунули в рот горсть земли, тяжело вздохнул и уставился в стол прямо перед собой. Руки до этого, сцепленные в замок, провели по шершавой столешнице и пробарабанили странный ритм. Штальберг крепко задумался, хотя по-прежнему на лице не было и тени страха.

Сама слегка нахмурилась. Неужели я одна вчера пережила ужас и страдания, а он отделался лишь горсткой нервов от внезапного посещения почётного гостя. Ректор точно был в кабинете и ощущал на себе ярость Клауса, так почему сейчас так расслабленно сидит и явно не испытывает и капли сомнений. Он даже не пытается оправдывать свой отказ.

Упёрла обе ноги в пол, чувствуя, как по телу пробежала неприятная дрожь, болезненно поднимая маленькие волоски на руках. Сапфир отозвался лёгким свечением. Прикусила губу. Мне нечего волноваться, я пришла за тем, что принадлежит по праву. Хотя угрожать могу разве что воспоминаниями. Если Штальберг найдёт лазейку, оставить меня учится одну и не подпускать к лаборатории, я не смогу пожаловаться Клаусу. Отец отправлял в первую очередь обучится владеть магией, больших свершений и открытий от меня не ждали. И уж тем более не будет никак покровительствовать и помогать.

— Аня, боюсь, вы не совсем поняли, — слегка прокашлявшись продолжил ректор, — Ваша стихия не способна взаимодействовать с большинством приборов, создавать что-либо, я уже когда-то проверял это с одним из студентов.

Сердце неприятно кольнуло, перед глазами пронеслись строчки из старой папки. Участие воздушных магов в лучшем случае ведёт к порче инструментов и ингредиентов. Закусила губу до крови и зажмурилась, чувствуя неприятную пульсирующую боль и привкус металла. Совсем забыла про это негласное мнение о моей слабой и бесполезной стихии.

— Так как студентов нечётное количество на курсе, мне придётся оставить вас одну изучать магию. И поверьте, — ректор взглянул мне в глаза, — академия и все преподаватели приложат все необходимые усилия, чтобы это никоим образом не сказалось на качестве ваших знаний и навыков.

Последнее он сказал с какой-то особенной интонацией, будто хотел отдельно подчеркнуть мои не очень хорошие результаты на практических занятиях. Весь план и придуманные ранее фразы рассыпались перед глазами, будто карточный домик. Мысли в панике метались в голове, не знаю, как надавить, что предложить, чтобы попасть в лабораторию. Он ведь не поверит, что это улучшит практические навыки, слишком глупо и опасно.

Пусть внутренне мой стержень никуда не делся, но силы были явно неравны, а в ряды самоубийц я пока не записывалась. Продолжу напирать, готова на что угодно. Вздёрнула подбородок, пытаясь скрыть нарастающий страх. Он невольно заставлял моё тело реагировать и остановить это, никак не получалось.

— Позвольте мне попробовать, — едва сдерживая дрожь в голосе проговорила и прочистила горло.

— Не могу, это будет грозить крупными проблемами, а, возможно, и жертвами.

— Почему вы так уверены?! — пропищала и едва не задохнулась на конце фразы.

Мои слова звучали так жалко и по-детски глупо, что внутри стало невероятно горько. Выгляжу сейчас, наверное, ужасно, и от этого злость кипела, только сильнее, закусила губу, но даже мимолётная боль не отвлекала. Тело медленно погружалось в путы страха, хотя головой-то я всё ещё была в атаке.

Постепенно всепоглощающая ярость, подобная огню, пожирала все мысли и идеи. Пульсировала только одна. Болезненная. Которую так старательно впихивали мне все эти годы. Я была жалкой пародией на львов Шульцев. Дрожащая, пугливая, самостоятельно неспособная ни на что. Проклятое дитя, действительно, что ещё можно ожидать. Коленки задрожали, я понимала, что переговоры заходят в тупик, а в моём состоянии вести их и вовсе бесполезно. Никто не воспримет всерьёз заикающуюся, дрожащую девчушку.

Штальберг долго собирался, в его глазах давно отображалась вселенская усталость. Сейчас я видела, как на лице залегли глубокие морщины, которые не так были заметны раньше. После вчерашнего вечера ректор будто прибавил лет пять. Он слегка скривился и нехотя, медленно, подбирая слова, произнёс:

— Я не должен разглашать подобное, но в академии какое-то время был научный центр. Небольшой, но всё же. Вместе с другими учёными мы пытались привлекать студентов, с разными стихиями, к исследованиям, и всегда результаты были неутешительные.

Ректор медленно мотнул головой и больше не поднимал на меня взгляд. Он замолк, хотя ему было что сказать. Я и сама замерла. Предчувствовала подобную ситуацию, но надеялась, что обойдётся. А теперь передо мной рисовалась не самая приятная реальность. Никто не собирается идти на уступки, разрешать мне посещать лабораторию и уж тем более пользоваться приборами.

Пока тело сковывало от дрожи и накатившего холода, я пыталась всеми силами удержать сознание на плаву. Сжимала ладони, впиваясь в кожу ногтями, кусала язык и губы, до крови и жалящей боли. Помогало плохо, только слёзы выступили из глаз, и это совсем подорвало моё состояние. Я уже не могла сдерживать накатывающую панику. Внезапно в голове снова прокрутились события ночи с Нюйбергом. Лаборатория, прибор, появление ректора. Меня осенило и, быстро протерев глаза от слёз, едва слушающимся языком проговорила:

— Но в ту ночь я смогла воспользоваться калибратором. Он не сломался и даже произвёл анализ амулета.

Штальберг заметно оживился при упоминании моего проступка. Ректор поднялся со своего места и подошёл к полупустому шкафу, долго искал что-то среди папок. У него было странная особенность находить нужные бумаги только со второго раза. И, как и обычно, когда пришлось перебирать стопки по новой, Штальберг стал четырхатся и ворчать ругательства себе под нос.

У меня в голове внезапно наступила тишина, я даже задержала дыхание, наблюдая за мужчиной. Только колени продолжали дрожать, а во рту всё пульсировало, и медленно кровь застилала всё пространство. Может вот он, призрачный шанс? Руки машинально сжимались, стараясь не задевать красные следы от ногтей.