Глава 2. В конце тоннеля нет света

— Всеволод —

Пустота. Глухая. Тягучая. И туманная. Тишина. Звон стеклянной бутылки опрокинутой на пол. Синеватый клуб дыма, вздымающийся к потолку. Философские рассуждения о бренности этого мира. Выбор: между пулей в висок и стопкой, опрокинутой в горло.

Всё пройдено. Тщетно. Раз за разом возвращаясь в исходную точку. На круги своя.

Число промилле в крови кренится к допустимому максимуму. Дальше только беспамятство. Жаль, не бездействие. Отсутствие способности мыслить, расчленять себя на живую, в желании перекроить. Обстоятельства. Жизнь. Мир вокруг. Прежде безгранично широкий. Сузившийся черным пятном. Эпицентром которого является она. Моя жизнь — скопление гнили и лжи. Беспросветная мгла. Ничтожная темная точка.

Сколько ИХ было вокруг за последние несколько лет? Наивных дур, что ещё верят в сказку? В то, что всё в этом мире можно исправить. Изогнуть так как требуется. Выправить. На свой манер. Подстроить. Под себя.

Скольким я обломал крылья? Вырвал с кожей. Изувечил связки и сухожилия. Так что не каждая после найдет силы себя залечить.

Скольких поднял с колен? Подарил эйфорию полета. Раздробив остатки иллюзий мучительным падением вниз…

Никотин выжигает язык своей горечью. Клубы дыма собираются в плотное облако. Курить больше невыносимо. Прекратить. Нельзя.

Затяжка. Вторая. Сотая. Убивает желание взять телефон, ключи от автомобиля, билет на ближайший рейс. Уехать. Или вернуться? Туда. Куда путь заказан навеки. Сломать. Её новую жизнь. Одним махом. В надежде на руинах построить что-то своё…

Все последние года я заменяю качество количеством. Последнее всегда проигрывает. А я терпеть не могу дешёвое барахло.

— Какого чёрта ты творишь? — бессовестно выпаливает взбудораженный женский голос с порога. Та, что взрастил с юных лет, воспитал и выучил всему, что умеет, пытается повышать на меня голос? Каблуки добавляют роста. Светлые волосы вокруг лица привычной копной. Сейчас и вовсе расплываются в солнечное пятно. Именно им, не смотря ни на что, эта несносная девчонка является в моей серой жизни.

Она брезгливо обходит журнальный столик, усыпанный смятыми окурками. Большинство уже выпали из переполненной пепельницы. Сил курить нет. Никотин скопился горечью на языке. Разъедает слизистую. Иссушает небо и воспалённое горло. Тянусь за бутылкой водки, способной нейтрализовать яд. Совершаю крупный глоток. Без этой дряни давно б уже сдох. Или сдох. Всё же. Уже давно. Догоняясь неразбавленным. И не смешивая чувства с сигаретами и алкоголем.

— Сэнсэй, что ты вообще здесь делаешь? — не унимается Лисовская. Рывком вытягивает диванную подушку из-под моей головы. Затылок опадает на плотную кожу, а ощущается ударом об асфальт. Скрежет её высокого голоса пульсирует в висках точно гул глухих тормозов. Искривляю губы. Она продолжает нагло стоять рядом и точно не замечает моего недовольства.

— У меня к тебе тот же вопрос, — проговариваю, с трудом узнаю свой охрипший голос. — Свали с глаз долой, пока не уволил!

— И кто ж тогда станет тебя вытаскивать из этого любовного дерьма? — фыркает и набирает на внутреннем неведомый номер. Отчеканивает без явного акцента, режущую слух команду, а после переходит в более приятную и не напрягающую родную речь.

— Здесь сейчас уберут и принесут тебе завтрак.

— Маленькая, просто свали отсюда, — прошу менее зло. — У меня всё есть.

Не слушается. Как и в большинстве случаев: давит на свою правоту и топит за справедливость. Распахивает окно. Проветривает.

— Всеволод Александрович, — льстит мягким голосом. — Как ты до этого докатился?

— Ты знаешь, что в конце тоннеля нет света? — подмигиваю устало. — Там непроглядная тьма. Топь и запах серы. Я исходил его полностью.

— Я всё же надеялась на рай. За все те заслуги, — смеётся. Просто и чисто. — Я единственная верная тебе женщина, Сэнсэй. Расскажи мне, что происходит.

— Ничего, Юль, — глушу мысли очередным щедрым глотком. Бутылка так и зажата в руке, что свисает с дивана. — Сдохнуть проще, чем жить. Когда-нибудь к этому осознанию приходит каждый.

— Причина в…, — замолкает и мнётся. Боится спросить. А я не хочу дискутировать.

— Причина во мне. Закрой тему. Я пытался отмолить грехи чистыми делами. Не моё. Не получается. Кристина замужем. Она всё же смогла забеременеть. Её нельзя беспокоить. Проехали.

— Отец…?

— Последний раз прикасался к ней, когда и не задумывался, что на земле существует Ад. Или, когда вполне мог стать его предводителем.¹

— Мне жаль…, — вызывает ярый смех, своей скорченной рожицей. Прокашливаюсь, сквозь него до изнурительной боли. Грудь выламывает. Алкоголь не становится анестезией. И ладно бы лёгкие выкручивало от никотина. Болит душа. Какая бы чёрная она у меня не была. Ноет израненное сердце.

— Отмени свою уборку и прочую ерунду, — приказываю зло, запуская по столу, в её сторону, переполненную пепельницу. В кармане ещё остались таблетки, что действуют как анальгетики. Дробят на осколки любые мысли. Кир изголился. Где-то достал. Вне закона. Закладываю одну под язык. Прикрываю глаза и заключая смиренно:

— Лисовская, поговорим завтра. Отдохни. Осмотрись. Утром буду готов ввести тебя в курс дела. А сейчас кыш отсюда. Я заказывал шлюху, а явилась ты! В ближайшем стрипбаре девчонки отменные.

— Кажется мне есть что обсудить с Киром по поводу твоего поведения.

Недовольно вздыхает, но поднимается и двигается в сторону выхода. Слышу по шагам, что теряют свою насыщенность. Дверь на автоматическом замке. У Юльки должен быть универсальный ключ. А шлюха зайдет по пропуску. Клетка откроется и захлопнется наглухо. Пока не отпущу сам. Только сейчас это совсем не заботит. Время терпит. Становится совсем невесомо. И проблемы. Тоже.

В конце тоннеля загорается лампочка. Не яркая. Но всё же.