Глава 6
Глава 6
Лизавета маялась.
Душа требовала немедля отправиться к князю, убедиться, что он, если и не здоров всецело, то всяко здоровей вчерашнего, а вот разум подсказывал, что нужды в том нет. Небось, его уже и целители окружили, и слуги, и... и какое право имеет она, девица весьма сомнительная, явно оказавшаяся при дворе по случайности, вопросы задавать.
Погонят еще.
Или, что хуже - гнали ее много откудова, этого Лизавета не боялась, - сам он глянет с прищуром да и поинтересуется преехидненько:
- А чего это вы, девица Гнёздина, в чужих покоях забыли? Не иначе, как репутацию свою подпорченную.
Вот тут-то Лизавета и не выдержит.
Нет, топиться она не пойдет, благо местный пруд, преизящный в правильных своих формах, для утоплений годился мало, но вот страдать будет, не чета прежнему.
У пруда Лизавета и остановилась, глядя в полупрозрачную воду его, в толще которой сновали упитанные рыбины. Были они яркими, серебристыми, золотистыми и вовсе алыми, - вправду, маги тут хорошие работают, - и двигались неторопливо, степенно, словно бы осознавая собственную исключительность.
- А, Лизок, - этот голос заставил вздрогнуть и ухватиться за зонтик.
Зонтики, к слову, всем выдали вместе с нарядами, и если те хоть как-то отличались, то зонтики были совершенно одинаковыми - изящными, кружевными и до жути неудобными.
- Страдаешь? - осведомился Освирцев, перебираясь через низенький кустик лапчатки. И ведь едва не поломал, медведь этакий. А главное, чего ему тут понадобилось.
- Нет.
- А говорят, страдаешь.
- Кто говорит, плюнь ему в рожу, - посоветовала Лизавета и зонтик сложила, взвесила в руке, приноравливаясь. А что, слабой женщине и зонт оружие. Не то, чтобы она ожидала от Гришки какой пакости... хотя... вон, глазки поблескивают, щеки разрумянились и разит от него... как в таком виде Освирцева вовсе пустили? - Что ты здесь делаешь?
- Конкурс освещаю, - он отряхнул брюки, пиджачишко однобортный поправил. Шейный платок с крупною булавкой тронул. - Слыхала, что на балу победительницу и объявят?
- Нет.
- А еще цесаревич наш, дурачок блаженный, ей руку и сердце поднесет.
- На блюде?
- На каком блюде? - моргнул Гришка недоуменно.
- На серебряном, мыслю. Или на золотом. На медном как-то цесаревичу невместно сердце носить.
- Все-то ты шутишь, все-то скалишься, - он сделал шажок, а Лизавета зонт подняла, упреждая. И захихикал. - Шутница ты, Лизавета... правда, мужчины на таких не женятся. Жена должна быть спокойною, тихой, незлобливой...
- Кому должна?
Вот что-то разговор этот совсем не клеился, и Лизавета поглядела по сторонам. Пусто. Ишь ты, загулялась она. А ведь почти все красавицы в парке остались. Правда, парк дворцовый таков, что в нем целый эскадрон красавиц растворится без остатку.
- Скажи, - Гришка облизнул мясистые губы. - А верно ли бают, что ты, Лизавета, покровителя нашла...
- Какого?
- Так откуда я знаю. Тайного. Иначе б ты в жизни до финалу не добралась бы. Небось, девиц куда как посимпатичней отослали, а ты держишься... так как оно?
- Отлично, - Лизавета взялась за зонт обеими руками. Так оно сподручней, если бить придется. Зонта, конечно, жаль, но себя куда как жальче. А этот ирод знай, скалится и подступает, к воде тесня.
Рыбины в пруду засуетились.
- А если я тебе скажу, что скоро твой покровитель без головы останется?
Пьян.
И не только пьян. Вон, лицо бледное, а глаза темные, зрачки расползлись и, кажется, Гришка плохо понимает, где он и что творит.
- Это почему же?
- А потому, что затевается... интересное... я чую, Лизок...
Он руку выкинул, норовя Лизавету ухватить, но ныне, нетрезвый и не в своем уме пребывающий, был медлителен и неуклюж. Она с легкостью ускользнула и уже сама зашла за спину, ткнула зонтом.
- Чего творишь! - взвизгнул Гришка, едва на ногах удержавшись.
- Так что затевается-то? - Лизавета перевела разговор на другую тему.
- Ш-шалишь... затевается... откудова мне знать? Только Соломончик давече из городу отбыл вместе с семейством... приболел он... ага, как же... иродово племя... они, что крысы, при малейшем волнении готовы сбежать. Ничего, пусть бегут... газетенка его никчемушная скоро с молотка пойдет... будет знать, как людям правильным перечить... а ты иди сюда, потаскуха!
Он прыгнул, но Лизавета вновь увернулась и, оказавшись вдруг за спиной Освирцева, от души огрела его зонтом. А тот к радости немалой, оказался крепким, столкновение выдержал и, более того, даже не хрустнул. В отличие от Гришки, который аккурат хрустнул и, покачнувшись, растянулся на пыльной траве.
И вот чего с ним делать-то?
А с другой стороны... речи крамольные вел? В заговоре почти сознался? Вот пускай его и допрашивают. Правда... Лизавета прикинула, что до дворца она этого героя не дотащит, а бросать его тут - еще очнется, сбежит... разве что... поясок у платья имелся, а узлы вязать она в детстве научилась изрядные.
Так что, долежит.
Архивы при дворце имелись и преобширнейшие: и Морской, и Военный, и даже Дворянский, занимавший без малого отдельное здание. Хранились там не только родовые книги, копии грамот жаловальных да карт земельных, благодаря коим многие споры разрешались малою кровью, но и личные письма, и дневники, и многое иное, не всегда пригодного для оглашения свойства.
Имелся, впрочем, и еще один архив, расположившийся в подземельях, благо, было там сухо и прохладно, аккурат то, что бумагам для сохранности и надобно. Укрытый от глаз досужих, защищенный завесой хитрых проклятий, был он доступен лишь тем, в ком текла известная кровь. А уж хранил не только бумаги. Впрочем, ныне Лешека меньше всего интересовали, что регалии царские - венец Мономахов поблескивал рубинами, манил, - что артефакты древние.
Бумаги.
Книги родовые, казавшиеся на первый взгляд копией тех, иных, хранившихся в открытом архиве. Да только...
Пожелтевшие листы были хрупки, невзирая на пропитавшую их магию.
Имена.
И вновь имена...
...девица из рода... сочеталась браком с... третьего дня арсепня месяца... Господь благословил... первое дитя... четвертое в роду, ибо у отца имелось трое бастардов мужского роду, прижитых с сенными девками и одной актрисой.
Книга была полна и, пожалуй, хранила изрядное количество чужих тайн.
Взять хотя бы род Вяземских, прервавшийся во время смуты. Основная ветвь сгинула в революционных пожарах, но если вспомнить, что у Михаила Вяземского трое братьев имелось.
...двое стали смутьянами и конец свой нашли на поле брани, а вот младшенький пошел в маги и ныне себе поживал весьма неплохо, выбившись в профессора. Надо будет предложить ему титул, авось не откажется. Лешеку понадобятся верные люди.
...или вот Ястрежемские, сановитые, но малочисленные. Ныне от рода осталась престарелая тетушка, предпочитавшая время проводить в молитвах, нежели при дворе. Правда, сказывали, что сие происходило не от богомольности, а исключительно в силу на редкость неуживчивого характера. Компаньонки и те от старухи сбегали. Обрадуется ли она, узнав, что у братца ее была связь с одной особой не самых великих чинов, и что особа та родила двоих детей, которые...
...не обрадуется.
Но и роду исчезнуть не позволит.
Ах, многое хранилось на желтых страницах. И теперь Лешек переворачивал их, прислушиваясь к отклику. Книга сама писала историю древних родов, связанных с нею узами крови, и узы эти было не разорвать, не ослабить даже. Магия, темная, не самого доброго свойства, еще работала.
Впрочем, к книге давно не обращались, не поили кровью, а потому спала она, и Лешека мутило от мысли, чего будет стоить пробуждение.
Оставить бы, как оно есть.
Уйти.
И самим искать... это ведь просто... надобно внимательней быть. Войска начеку, маги упреждены. Бунту не позволят случится, и если так, то рано или поздно, но отыщут они смутьяна.
Рано.
...или поздно.
Книга шелестела мертвыми страницами, и все-то до одной были заполнены. Она словно красовалась, чуя близость того, кто мог призвать ее к ответу. Ну же, цесаревич, неужто не осмелишься? Ведь пришел же, а значит, есть вопросы. И ответы найдутся, они хранятся тут, протянулись, застряли в сети крови, попробуй-ка, вытащи.
Если хватит духу.
Страницы развернулись.
...а вот и первое древо.
Некогда могучее, но многие имена в кроне его поблекли. Лешек положил ладони темную хрупкую кожу. Закрыл глаза. Вздохнул. И неровные буквы задрожали, поползли, словно мурашки, по стволу... имена? Нужны новые имена? Будут.
Только куда им стать-то? Небось, тесно стало, все страницы исписаны, а новых... ты ведь все принес, цесаревич? Ты ведь знаешь, что делать?
Лешек знал, но...
...он ведь надеялся управиться и без того, однако книга пила его силу, и только. Разве что чернила чуть потемнели.
Не выйдет.
Он оторвал руки и оперся ими, дрожащими, о столешницу. Огляделся. Сплюнул под ноги, благо, пол земляной, и не такое выдержит.
Взял...
...троих хватит?
Из городской тюрьмы. Душегубы, которых петля ждала за дела былые... петля - это честно, но Лешеку нужны ответы. И не только ему.
Можно ли откупиться от смуты малой жертвой? И не будет ли та напрасною?
И не потому ли отец так и не набрался духу спросить? Книгу оживляли в последний раз еще тогда, во время смуты, и делали это грубо, взламывая запоры кровью. О том, сколько тогда пролилось, Лешек старался не думать.
...Ястрежемской он про племянников скажет.
А пока...
...их было трое.
Первый - огромный, вида, как и подобает, самого разбойничьего. Смуглокож. Расписан шрамами и наколками, по которым можно прочесть всю историю его жизни.
Насильник.
Убийца.
На руках его крови немало, впрочем скоро и на Лешиковых появится. Он потянул за цепь, и замороченная жертва сама шагнула в круг.
Сама улеглась.
Сама руки раскинула, позволяя закрепить себя заговоренными цепями. И только тогда Лешек снял с груди его амулет. Душегуб очнулся.
Моргнул.
И...
- Ур-рою, - просипел. Горло его было перебито, но срослось, и способность говорить он сохранил, пусть голос сделался низким, неровным. Он дернул цепи, ибо выглядели те тонкими, несерьезными, и подался вперед, налегая всей тяжестью тела, пытаясь разорвать. Но колечки лишь зазвенели.
А в блеклых глазах появилось недоумение.
Лешек вздохнул и развернул грамотку. Приговор удалось зачитать ровно, хотя Лешек до последнего в себе сомневался.
...все равно бы казнили.
Все равно...
Он завыл, этот негодный человечишко, который сам не щадил других. И ведь не просто убивал. Купца Смержицкого запытал до смерти, а после и супругу его, чего с дочерьми утворил, тут...
...он выл и дергался, пока Лешек рисовал ножом на коже знаки.
И заскулил, когда удалось снять первый пласт кожи.
Книга приняла его с благодарностью. Вспыхнули буквы, налились алым, поползли живо, обмениваясь друг с другом новостью: пришло время...
Лешек снял новый пласт кожи. И еще один. Он слушал крики, хотя и взял с собою затычки для ушей, но использовать их было как-то... неудобно, что ли. А потому Лешек всецело сосредоточился на деле.
Умирал Сиплый долго.
И покаяться успел.
Только грехи его искупить было некому. А книга напилась крови, правда, не настолько, чтобы утолить вечную свою жажду.
Со следующим получилось быстрее. А вот третий оказался слабеньким, и Лешеку пришлось поддерживать жизнь в изуродованном его теле.
Книга толстела.
Она принимала новые страницы, сама встраивая их в хитросплетения старых. И удивительное дело, не становилась толще, зато Лешек сполна ощутил и страх, и отчаяние, и боль... и сам почувствовал себя освежеванным. И наверное, так было надо, но... когда все закончилось, он раскрыл страницы и велел:
- Покажи.
А она подчинилась.
...человек с завитыми, уложенными на пробор волосами, стоял над телом. В одной руке он держал луковку серебряных часов, в другой - тросточку с рукоятью в виде гусиной головы, и вид имел пресерьезный.
- Значит, утверждаете, что он был жив? - поинтересовался он у Лизаветы, не скрывая, впрочем, своего недоверия.
- Утверждаю, - мрачно заметила Лизавета.
И Таровицкая ободряюще похлопала ее по руке. А Одовецкая подошла к телу.
- Не прикасаться! - велел человек с завитыми волосами. Впрочем, грозный оклик на Одовецкую впечатления не произвел. Она положила ладонь на грудь мертвеца и прислушалась.
- Отрава.
- Вы чините препятствия следствию?
- Это какие? - Авдотья нахмурилась.
- Разные!
Человек обвел девиц настороженным взглядом, задержавшись на Снежке, которая закружилась, раскинув руки. Лицо ее сделалось задумчивым, мечтательным даже, а за плечами появилась тень лебяжьих крыльев.
- Ушла душа... улетела... ее позвали, она и улетела...
- Подите... - человек топнул ножкой, но впечатления сие не произвело, причем не только на девиц, но и на других людей, окруживших поляну. Те выглядели попроще, и изо всех сил делали вид, что заняты исключительно поиском иных улик. - Куда-нибудь да подите...
- И вправду, Лизанька, идем, - сказала Таровицкая.
- Вы, а не она...
И вот тут Лизавета поняла, что влипла. Что не отпустит ее этот куделистый, чем-то похожий на пуделька, человек, имени которого она не знает. Она вообще хотела князя позвать, но ей сказали, будто он болен и не принимает, зато нынешний типчик был здоров.
Ишь, бровями шевелил.
Лизавету взглядом сверлил. И тросточкой своей по ноге похлопывал.
- Она задержана.
- С чего это вдруг? - тон Таровицкой изменился.
- По подозрению в убийстве.
Лизавета закрыла глаза: вот только этого ей не хватало! А ведь он был жив. Однозначно, жив. Лежал себе, правда, тихонько, но дышал. Лизавета его еще от пруда оттянула немного, чтобы, не приведи Господи, не утоп, пока она гулять изволит.
- Вы белены объелись? - осведомилась Одовецкая. - Я же говорю, он умер от отравления... сложным органическим ядом... в состав его входит проскура бледная, которая растет только...
- Не имеет значения, - человечек злился и от злости начинал подпрыгивать на месте. - Вы вообще кто?
- Княжна Одовецкая.
- Княжна Таровицкая...
- А я просто Пружанская, - сказала Авдотья и добавила. - Папенька у меня в генералах, может, слышали? Не хотите послужить? Он говорит, что служба из любого идиота человека сделать способна.
Человек густо покраснел и оглянулся. Впрочем, собственные его люди сделали вид, будто не слышат и не видят.
- Вы...
- Мы понимаем, - мягко произнесла Дарья, появляясь из ниоткуда. И Лизавета вздрогнула. - Что у вас служба. И вы обязаны поступить согласно регламенту...
Голос ее был вкрадчив и мягок, Лизавета сама удивилась, как это не понимала она, что у человека и вправду служба, и регламент этот, от которого и на шаг отступить неможно.
- И что выглядит ситуация преподозрительнейшим образом, - Дарья подступила ближе, оказавшись между Лизаветой и куделястым. - Имело место нападение на одну из конкурсанток. Девушка повела себя храбро, сумела дать отпор, скрутить изменника...
Куделястый слушал.
Кивал.
И подпрыгивать перестал.
- Однако пока она искала помощи, его убили. Наверняка, сообщники. Вы же понимаете, что Лизаньке идти некуда, что она во дворце, под защитой Ее императорского Величества... и если вдруг случится вам ее задержать, то слухи пойдут... нам же не нужно, чтобы слухи пошли?
- Ишь, морочит, - пробормотала Авдотья.
- ...тем более, что пострадает репутация императрицы... стоит проявить благоразумие... Лизавета никуда не исчезнет... за это готовы поручиться столь достойные особы...
Достойные особы кивнули, а Снежка, спрятавши крылья, вид которых несколько смущал людей, добавила:
- Путь ее предопределен.
- Поэтому с вашей стороны будет весьма благоразумно предоставить Лизавете свободу, ограничив ее, скажем, пределами дворца... - Дарья очаровательно улыбнулась, а куделястый моргнул.
И кивнул.
Нерешительно так.
- А вы в это время найдете истинных злодеев...
- А попытаетесь на Лизавету все спихнуть, я папеньке пожалуюсь, - проворчала Авдотья. - И он вам яйца оторвет...
...последнее замечание, пожалуй, было лишним.