Глава 39

Евгения

Первый раз проснулась от шума, за окном еще было темно, за дверью громкие голоса — женский и мужской. Я отчетливо слышу каждое слово, и от того, что я слышу, становится нехорошо.

— Ты сделаешь это, иначе я сам, своими руками вырву его из тебя, а перед этим твоему Артемке устрою царскую камеру с пятнадцатью голодными мужиками.

— Ты не сделаешь этого!

— Отчего же, Арина? Сделаю, еще как сделаю, давно об этом мечтал. Ты перед кем-то раздвинула ноги, а еще залетела. Думаешь, я позволю тебе родить этого ублюдка? Думаешь, я в очередной раз просто проглочу твои закидоны?

— Не хочешь ничего глотать, просто отпусти меня.

Они не кричат, но в утренней тишине я все слышу: грозный, приказной голос мужчины и полный отчаяния и ненависти женский. Что вообще там происходит, догадаться нетрудно. Кто-то хочет избавиться от не своего ребенка. Это печально, очень печально.

— Нет, моя девочка, я тебя никогда не отпущу. Ты принадлежишь мне.

— Никифоров, ты бредишь. Ты решил, что я вот так, как овца, на это соглашусь, что ты силой меня привез, а теперь силой заставишь лечь на аборт? А ты не подумал, что если тот, чьего ублюдка, как ты выразился, я ношу, узнает об этом и закатает тебя в асфальт?

— Ах ты, сука подлая, забыла, из какого дерьма я тебя достал? Тебя и брата твоего паскудного? Ты думаешь, я кого-то боюсь?

Девушка не успевает ответить, в их спор включился доктор, его голос я узнала.

— Так, давайте все успокоимся и просто поговорим, у нас тут, вообще-то, не рыночная площадь, не стоит орать и тревожить гостей нашей клиники. Во-первых, нужно провести осмотр, с вашего позволения, сдать анализы, а уже потом разбрасываться такими словами, как «аборт». Константин Андреевич? Арина?

— Да, хорошо. Головой отвечаешь за нее.

Жалко было эту девушку, не дай бог жить с таким тираном и собственником, который, даже зная о чужом ребенке, ставит условия и не дает свободы.

Я совсем не знаю Владимира Дымова, но он точно не такой, он другой, сложный, со своими тараканами в голове и багажом из прошлого. А у кого из нас его не появится к пятидесяти годам?

Положила руку на живот, улыбнулась, родится мальчик, я уверена. Будет такой же вредный и вспыльчивый, как его отец. Люблю его — совсем не так, как любила Славку, иначе. Еще там, в деревне в старой теткиной бане, влюбилась не в олигарха, а в электрика Владимира. Я бы была рада, чтоб он был именно им.

Все думала, что это желание, страсть, какая может быть любовь когда тебе еще год и сорок лет, а ему и того больше. Понимаю, что нельзя любить такого человека, у него наверняка много молодых и красивых девушке. Зачем ему я? А еще ребенок.

Но глупое сердце решило иначе.

Шаги, все стихло, я еще долго лежала, вглядываясь в темное окно, не заметила, как снова уснула, а проснулась вновь от движения. Меня медленно, но уверенно прямо на кровати пытались вывезти из палаты.

— Что вообще происходит? Куда меня везут? Кто вы такие?

— Евгения Генриховна, не волнуйтесь, вас везут в другую палату, здесь окна неудачно выходят, а там во двор, это безопасней.

— Что значит безопасней? Что вообще происходит? Какое окно?

Было странно утром, после практически бессонной ночи и разных мыслей, встретить двух крепких мужчин в белых халатах, которые явно были им не по размеру, активно пытающихся выкатить меня вместе с кроватью в коридор.

— Не волнуйтесь, вам вредно. Все будет хорошо.

— Это вам сейчас будет вредно здесь находиться! А ну, быстро прекратили любые движения, все мне рассказали и позвали Эдуарда Марковича.

Нет, волнения не было, наверное, еще действовали препараты, было лишь непонимание и легкий гнев, что без моего ведома эти амбалы, явно не врачи, что-то пытаются сделать.

— У нас приказ.

— Уже хорошо. Чей приказ?

Молодой мужчина посмотрел на меня своими ясными синими глазами, моргнул два раза, видимо, выбирая из предложенных ему мозгом ответов самый верный, но сомневался.

— Максима Анатольевича.

— Это который Савельев?

— Да.

— И?

— Что и?

— Где он сам?

— Не могу сказать. Нам было велено переместить вас в безопасное место.

— Безопасное от чего? Или от кого?

Хотелось встать, настучать по голове этому умнику, устроить скандал, как Тамара, требовать главного и всех объяснений, но после услышанного вчера слова «покушение» этого не стоило делать. Нужно все аккуратно узнать.

— Как вас зовут?

— Леонид.

— Вы из охраны Дымова?

— Да.

— А где Владимир Сергеевич сейчас?

— Не могу знать, наверное, в больнице, а может, нет. Может, уже все, того.

Поганое слово «больница», ненавижу его, поморщилась, положила руку на крупную кисть Леонида, вновь заглянула в его синие глаза, второй охранник просто стоял и молчал.

— Того — это как? — Стало совсем нехорошо. — Совсем того?

— Выписали или сам ушел, он на месте сидеть долго не любит.

Уже хорошо, что не на том свете. Вздохнула, нервно заправила волосы за ухо.

— А как он попал в больницу?

— Мне не велено говорить.

— А я сейчас включу телевизор, и все сама узнаю из новостных каналов, давайте не будем терять время, Леонид. Если вы хотите быстрее увести меня в безопасное место, то говорите.

— Покушение вчера было у ресторана, но пуля прошла навылет.

— Прекрасно. Ладно, везите меня куда хотели. И возьмите мои вещи.

Не стала больше сопротивляться, поправила на груди одеяло, надо было встать, пойти во всем разобраться, но я боялась сделать лишний шаг или резкое движение, все-таки была операция. Парни выполняют приказ, они молодцы.

Значит, Владимир Сергеевич все знает, где я, что тут делаю, и принял меры о безопасности. Похвально, но мне это все не нравится. Если есть охрана, значит, есть вероятность нападения на меня, это я сама уже сделала выводы. Надо меньше смотреть детективы.

При въезде в новую палату вышла заминка, что-то мешало проезду, пока парни возились, обратила внимание на девушку у окна, а еще на одного высокого и худощавого мужчину. Он смотрел только на нее, сложив руки впереди, взгляд охранника, которому было велено охранять добычу, не его добычу, но приказы он выполнял всегда.

Рыжие длинные вьющиеся волосы собраны в низкий хвост, всегда о таких мечтала. Стройная, даже хрупкая, объемный халат, вот она поворачивается на шум, смотрит в никуда, такой пустой, отрешенный взгляд. Это ее привезли на аборт, сразу поняла. Бедная девочка.

— Все, готово, извините, Евгения Генриховна.

А когда я наконец оказалась в безопасной, по мнению Савельева, палате, обалдела от количества цветов, что были в ней. Корзины, вазы на полу и на подоконнике, розы, лилии, хризантемы и те самые ирисы.

Красиво, конечно, но я бы лучше посмотрела в глаза тому человеку, который все это купил. Меня наконец оставили одну, пришел доктор, цветы его не удивили, наверное, он и не столько их видел. Провел осмотр, сказал, что все хорошо, но все равно придется остаться еще на день и ночь, разрешил встать и принять душ.

И вот, стоя под горячими потоками воды, я думаю, что скажу, когда увижу Дымова.

Да, я беременна от вас, не стоило разоряться на цветы, ребенок мой, от вас ничего не нужно, я справлюсь сама. А еще — что я переживала за его жизнь, что не хотела думать о плохом, что хочу быть с тем электриком, а не с олигархом, с ним как-то проще.

А еще — что люблю его.