ЭПИЛОГ

Он уходил, а я не могла разжать пальцы…Обняла у двери, и меня заклинило, не могу расцепить руки, впилась в воротник рубашки с такой силой, что, кажется, режу себе ладони о льняную материю и трясет всю. А он целует…в шею, в щеки. Чувствую напряжение… и эти жалкие попытки растянуть на вечность последние секунды. Еще немножко, еще пару мгновений. Пожалуйста. Совсем чуть-чуть. Запястья мои у себя на шее перехватил и осторожно отцепил от воротника, пальцы ледяные к губам прижал и в глаза мне смотрит. А я не знаю, вслух или про себя:

– Ты обещал…ты обещал мне.

Отходит назад и руки мои медленно отпускает, а меня начинает накрывать. Сильно, уже невыносимо сильно, и я вот-вот сорвусь на вопль. На унизительный крик. Вцепиться в него мертвой хваткой и не дать уйти. Не дать покинуть меня снова. Мне страшно. Как же мне страшно отпускать его. Наверное, он видит это в моих глазах, потому что сам бледный до синевы и челюсти сжал. Жалеет, что сказал… и я понимаю, почему раньше не говорил. Это безумно сложно – вот так уходить, сложно рвать с мясом и оставлять, когда боль от расставания режет на куски.

Но я не сорвалась. Не сорвалась, даже когда за дверь вышел. Даже когда спустился по ступеням тяжелыми шагами и каждый из них я отсчитывала ударом сердца. А потом не выдержала и сломя голову вниз, подворачивая ноги и на последней ступени опять обнять. Так сильно обнять, чтоб кости начало ломать. Целует мои щеки, быстро, хаотично, прижимая к себе.

– Ну что ты…что ты, малыш. Все хорошо будет. Слышишь? Посмотри на меня. Неделя. Максимум.

Не могу на него смотреть. Не могу, потому что меня уже не просто трясет, а швыряет из стороны в сторону, как пьяную. Не хочу рыдать…не хочу, чтоб видел, как меня разламывает на куски от панического страха его потерять. Сама руки разжала, опустила вниз, вспарывая кожу на ладонях до мяса.

– Иди…Иди, Ник. ИДИ! – Закричала и обратно наверх, быстро, не оглядываясь. Дверь у себя захлопнула и завыла, ломая об нее ногти, сползая на пол. Ударяя по ней ладонями окровавленными, а потом кулаками. Сильнее и сильнее. Сбивая костяшки и не чувствуя боли.

Почему? Почему я настолько проклята, что не имею право на счастье? Почему я не могу просто любить его и жить дальше, почему я не могу просто наслаждаться смехом наших детей, запахом любимого мужчины? Почему у меня всегда вот так? Бесконечный надрыв, агония? Вечный страх потерять его, вечная пытка и нескончаемая война. До крови, до смерти. До самого дна. И каждый раз все больнее – не привыкнуть, не научиться держать эти адские удары под ребра.

И я знала ответ…Знала, даже рыдая самой себе эти бесполезные вопросы – потому что люблю того, кого нельзя было любить. Потому что одержима им, потому что я выбрала и всегда выбираю его. Снова и снова. И потому что он любит меня. А это, наверное, еще страшнее, чем любить его самого безответно.

Но еще страшнее терять. Терять вместе с ним смысл жизни. Ощущать эту адскую пустоту и сходить с ума.

Я считала эти дни без него. Считала каждую минуту и секунду. Я ждала…ждала, что вернется ко мне. Он ведь обещал.

И снова в сумасшедшую агонию с головой, в дикий страх, что могу потерять, что могу не дождаться…Что он больше никогда не вернется оттуда ко мне. Кошмарами проклятый заснеженный лес и иней на наших лицах и волосах с дикой болью во всем теле и пониманием, что умираем. Мне снилось, что теперь я там одна под толстым белым саваном изо льда. Я кричу беззвучно его имя, а его нет нигде. Только эхо в висках отдается изнутри, и сердце бьется все медленней и медленней. А потом вижу его силуэт, через мутную корку. Стоит надо мной, а я бьюсь, ломаю ногти, извиваюсь под этим слоем, задыхаясь…оставляя кровавые разводы снизу, а он просто стоит и ничего не делает, смотрит, как я умираю там одна.

И я уже вижу нас со стороны, вижу, что у меня грудная клетка разворочена и сердца нет. Дыра зияет. Огромная, черная с белыми обломками, раздробленных костей, а он его в руках сжимает сильнее и сильнее, и моя кровь в снег капает.

Проснулась, задыхаясь, прижимая обе руки к ребрам и все еще ощущая боль невыносимую и пустоту. Боль не от того, что умирала, а от того, что это он меня убил. Это просто сон. Это из прошлого. Оно не вернется. Оно осталось далеко позади нас. Ник не причинит мне больше боли, он стал другим…Кажется, я тогда и сама верила в это.

Больше я не спала в нашей комнате, а перебралась в кабинет, на его кресло, как и несколько месяцев назад, маниакально не давала стирать его вещи и менять постельное белье. Мне нужен был этот запах. Он должен быть со мной, иначе я совсем потеряю разум. И, чтобы окончательно не свихнуться, я разговаривала с ним вслух, глядя на небо то звездное, то затянутое черной бездной, из которой беспрерывно лились ледяные слезы.

«Во вселенной много звезд, все они освещают чьи-то ночи. Я не могу назвать тебя звездой, я даже не могу назвать тебя солнцем или луной, потому что с тобой не нужен свет, потому что с тобой я свечусь изнутри. Ни один мрак так не ослепляет, как наш персональный. Не нужно видеть, чтобы любить, не нужно касаться, чтобы чувствовать и не нужно слышать, чтобы услышать. Достаточно сердца, оно говорит, кричит, шепчет, ласкает, бьет, унижает и возвышает. И ты слышишь мое сердце, как и я твое. Я знаю, что слышишь. На расстоянии. Там, где умерло все живое и где не пробивается ни один звук или запах. Ты меня слышишь. И только ты зажигаешь звезды внутри меня, и они обжигают мою душу. Мне всегда с тобой светло и жарко. Чувствуешь, как я тебя жду? Чувствуешь, что готова ждать тебя вечность?

Говорят, у каждой любви есть эволюция. Она меняется со временем. Наверное, именно поэтому мне так сложно говорить тебе о любви. Потому что моя к тебе остается неизменной. Она застыла где-то у самых истоков, когда от одной мысли о твоем имени сердце сжимается с такой силой, что становится больно дышать, а бабочки выгрызают внутри до рваных ран каждое воспоминание о НАС, чтобы они затягивались уродливыми шрамами, но постоянно кровоточили от каждого взмаха их чудовищно острых крыльев – лезвий. Я все еще там, где лихорадит от одного прикосновения словом и от каждого многоточия. Я еще там, где жадно ждут, дико ревнуют, одержимо жаждут. Моя любовь к тебе не подвластна никакой эволюции, она примитивно дикая, пошло-грязная и до безобразия уродливо-прекрасная. 

Доверие с болезненной неуверенностью, отчаянная смелость с суеверным страхом потерять. Нет, у моей любви нет никакой эволюции. 

Она лишь разрастается до чудовищных размеров, отбирая с каждой секундой меня саму и наполняя тобой. Тебя во мне так много, что все мои мысли каким-то образом всегда возвращаются к тебе. 

Я никогда не чувствую насыщения тобой. Голод и жажда. Невыносимо и нескончаемо. Постоянно. Разве это любовь? 

Когда при мысли о тебе нет никаких оттенков – только черный. Насыщенно черный, как та роза, что прислал мне, как эта цепочка у меня на шее. Но ведь именно в черном и есть все цвета и оттенки. Если их смешать вместе, получится только этот цвет нашей с тобой страшной любви и никакого другого мне не нужно».

Я впервые за долгие годы взяла в руки его дневник. Наткнулась в кабинете, разбирая бумаги и не смогла выпустить из рук. Перечитывала с самого начала. Страница за страницей. Проводя пальцами по косым буквам, по размазанным моими слезами чернилам. Улыбалась сквозь выступившие слезы. Как же он ошибается, считая себя другим, считая, что он не воскрес для меня. Он и сам не понял, как вернул себя мне, слившись в одно целое в тот момент, когда я почувствовала его эмоции, его любовь ко мне. Пусть без нашего прошлого, пусть без тех испытаний, что мы прошли. Ведь я помню. Я расскажу ему…он прочтет это сам до конца, когда вернется. Или пусть это прошлое останется там, позади. Мы создадим новое. Мы сумеем. Мы ведь с ним сильные. Как я хотела в это верить. Верить, что он обязательно выполнит обещание. Ради меня. Им его не сломать. Он сам сломает каждого из них, согнет и перебьет на куски.

Я опять растягивала каждую запись на бесконечность. Перечитывала какие-то строчки и предложения, не чувствуя, как по щекам катятся слезы. А потом дошла до последней страницы и замерла, тяжело дыша…Свежие чернила. Ими еще пахнут пожелтевшие листы. Стало страшно читать. На какие-то мгновения внутри все сжалось, сплелось в тугой узел…Потому что писал совсем недавно.

«Я снова пишу сюда и снова понятия не имею, зачем вообще брал ручку. Только если в первый раз я всё же мог надеяться, что ты прочитаешь весь тот бред, который я решил вывалить на тебя, то теперь это чистое безумие – представлять, что ты снова будешь перечитывать эту историю. Честно говоря, мне нравится думать о том, что ты предпочитаешь её не читать, а писать. Вместе со мной.

Знаешь, малыш, когда я впервые взял в руки этот дневник, я был ошеломлён собственной готовностью настолько раскрыться перед тобой. Я читал буквы, выведенные своей же рукой, и непонимающе усмехался над тем Ником, который строчку за строчкой сдирал с себя кожу и мясо, обнажаясь до костей. Что я чувствовал к нему? Скорее презрение, чем любопытство. Выверял каждую букву, выводя их карандашом на салфетках, чтобы сравнить, чтобы доказать себе, что ты солгала – подсунула мне чужую тетрадь.

Но нет. Один в один написано моей рукой, моими словами. Только там они приобретали совершенно иной, непонятный мне нынешнему смысл. Идиот! Каким же идиотом я был, считая, что читаю записи трупа, которому больше не воскреснуть! Как же откровенно просчитался, когда жадно исследовал каждую страницу этой тетради, думая, что никогда больше не встречу того, кто её написал. Я ведь тогда совершенно не знал тебя. ОН называл тебя своим наркотиком. Но ты яд. Ты яд, который убивал меня в НЁМ тогда и воскрешает ЕГО во мне сейчас. Ты яд, который я отказывался вдыхать долгое время, отворачиваясь, задерживая дыхание, не желая стать настолько зависимым…и тогда ты стала проникать не через легкие, а через поры кожи. И можно было сколько угодно убеждать себя, что это просто соперничество…Дьявол, малыш, ты понимаешь, каково это – соперничать с самим собой? Каково понимать, что женщина, которой ты становишься одержим, предпочитает другого мужчину…и этого ублюдка тебе не убить, не убрать с дороги, потому что он – это ты сам. Лучшая версия тебя. Ты так считаешь, даже если отрицаешь это вслух. Мне кажется, я бы отдал всё, чтобы узнать, как ты смотрела на НЕГО. Я уверен, без того разочарования, которое сквозит в твоих глазах, когда ты смотришь на меня. И неважно, что за секунду до его появления там была дикая страсть или нежность, мимолётная злость или доверчивое веселье, любовь или же ненависть…Через секунду любые твои эмоции сменяются разочарованием. Потому что ты вдруг вспоминаешь, что перед тобой не тот Ник! Проклятье, как же я ненавижу тебя в эти моменты, если бы ты знала! Как же хочу свернуть твою шею, чтобы только не видеть этого грёбаного разочарования в сиреневом хрустале взгляда.

Разве есть большее безумие, чем ревновать женщину к самому себе? Большее безумие, чем пытаться заставить её забыть себя же? Выбить все мысли о себе из её головы? О себе другом. О том себе, которому ты не просто удивляешься, а уже ненавидишь. Навряд ли.

Ты знаешь, а я ведь верил, что это игра. Ты просила не играть с тобой, а я в этот момент думал, что обязан победить. Любой ценой. И с лёгкостью поставил на кон своё сердце, искренне рассчитывая удвоить выигрыш и вернуть его вместе с твоим. И ты сделала меня, девочка! Так просто, играючи забрала его себе, что мне оставалось лишь надеяться хотя бы получить взамен твоё. Вот только ты блефовала, так ведь, малыш? Тебе нечем было ответить. Твоё сердце давно уже у НЕГО. Ты сама мне сказала…А я заигрался настолько, что забыл».

Прижала тетрадь к груди и закрыла глаза, представляя, как он сидит здесь, в этом кресле или там, у камина, и пишет…выводит буквы длинными пальцами, сжимая ручку. Пишет мне. Этот Ник… и снова мне. Когда дочитала сама не поняла, как склонилась над тетрадью и вывела первые буквы, отвечая…и надеясь, что он никогда больше не откроет эту тетрадь и не прочтет. Что вернется ко мне, и мы забудем все как страшный сон. Начнем все сначала.

«Я даже не знаю, когда ты писал это…Ты не ставишь дат. Но это и не важно. Я никогда бы не посмела писать там, где твоя душа раскрыта настолько, что это просто кощунство – трогать её чужими словами…только слезами и кончиками пальцев. Так осторожно, чтобы не задеть ни одного рваного шрама, чтобы не тронуть ни одну рану. Да, они зажили…но здесь, в твоей душе, они так же обнажены, как и в тот момент, когда там появились, и мне больно на них смотреть. Больно так, как если бы они были моими. Они и есть мои. Ведь ни одна рана не принадлежит одному тебе. Мы всегда делили их поровну. Даже раны твоего прошлого, в котором не было меня. Ты писал эти строчки в тот момент, когда уже был мертв. В тот момент, когда решил, что должен уйти и избавить меня от себя.

Но ты не учел только одного – меня без тебя нет. Я – это и есть ты. Невозможно отрезать половину сердца и надеяться, что оно не истечет кровью и не остановится. Мне оставалось только воскрешать тебя снова и снова, чтобы не умереть вместе с тобой. Отбирать у тебя и пришивать обратно, задыхаясь от боли, без наркоза и без надежды, что приживется. 

Мне стало страшно, когда я вдруг поняла, что в этот раз ты оторвал у меня эту половину с мясом, и я корчусь в агонии, а у тебя теперь новое сердце. Без единого шрама, без единой раны. Оно блестит ровной поверхностью, и его биение уже никогда не будет звучать в унисон моему истрепанному и израненному. Я воевала с самой собой насмерть, пытаясь вернуть то, что никогда не терялось. Я разделила тебя на две части и искала в тебе свою потерю, а когда не находила, от отчаяния рвала на себе волосы и сходила с ума. Я смотрела на тебя, как слепая, и не видела…Я ненавидела тебя и себя за то, что ослепла. 

И я ошибалась…как же я ошибалась, любимый. Заблудилась в твоем лабиринте. Я маниакально искала в нем тебя…и даже не думала, что весь этот лабиринт и есть ты. Не думала, что если я внутри, то значит мне больше ничего не нужно искать. Меня давно впустили, и нет смысла биться головой о стены и звать того, кто и так рядом. 

А ты не ищи мое сердце у меня. Его там нет. Раскрой ладонь – видишь, дрожит и пульсирует? Оно всегда было здесь. В твоих руках…Просто ты не знал и сжимал пальцы так сильно, что оно почти перестало биться. 

Нет…я не блефовала. Никогда не блефовала с тобой. Наше безумие живет вне рамок и понимания, вне времени и пространства. Оно не зависит ни от меня, ни от тебя. Сильнее, чем память и бесконечнее космоса. Ему наплевать, что ты забыл меня, а я тебя не узнала. Нет «другого Ника». Никогда не было. Есть только ТЫ. Он – это и есть ТЫ. Мой Зверь. 

Пока ты меня любишь, и я это чувствую, ничего не имеет значения. Пусть мир взорвется на миллиарды осколков, пусть сгорит или исчезнет…Ты найдешь меня на другой планете, в другой Вселенной и даже в Аду. Я знаю…ведь у меня твое сердце. Ты отдал его мне. Снова. 

Когда ты пишешь сюда…это значит, ты умираешь. Это значит, что твоя боль так сильна, что ей больше нет места внутри тебя. Ей тесно. Она рвется наружу, раздирая тебе грудную клетку. Я не желаю, чтобы ты прочел мои слова…не желаю, чтобы открыл эту тетрадь снова. Я больше не позволю, чтобы ты умирал. 

Но если ты все же когда-нибудь опять возьмешь в руки свой дневник я хочу, чтобы ты знал – я люблю тебя, Николас Мокану, и буду любить тебя вечно, кем бы ты ни был и какой бы облик не принял, я узнаю тебя в любом, мне все равно, кто ты, кем был и кем станешь. Запомни – вечно…. Что бы ни случилось».

Я ждала его каждый вечер там, на той самой веранде, до боли в глазах вглядываясь в горизонт, взывая к нему мысленно, умоляя вернуться ко мне…Глядя на небо, затянутое грозовыми тучами, и чувствуя, как меня с каждым днем прибивает все ниже и ниже к земле, сгибает под грузом времени и пониманием, что оно неумолимо приближается к той самой точке, после которой я сойду с ума…

Мне звонили дети, звонил отец и Фэй, а я притворялась что занята работой, что занята новыми проектами…а сама …сама так и не вышла из дома. Ни разу. Я не могла. Мне казалось, что если покину его, то в этот момент разорвется какая-то невидимая нить моего ожидания, связывающая меня с Ником. Прошло больше недели. Каждый последующий день я не хотела верить…не хотела смотреть на календарь, на часы. Для меня еще срок не наступил. Я его отрицала. Запретила говорить мне числа и дни недели, и снова стояла на веранде иногда под проливным дождем, проживая нашу последнюю встречу и не желая осознавать, что он не вернулся…Ни через неделю…ни через две…И что уже не вернется…

КОНЕЦ 11 КНИГИ