Глава 5

Лань разворачивается, и волосы густые, девичьи, на ветру развиваются.

— Коль девица, чего косу не плетёшь, а коль матушка в корзину не сплетаешь? — спрашиваю, потому как решаю: отчего ж разговор не завести, пусть и с нечестью. Мне это редко удаётся. Чую скоро так одичаю, что и слова забуду.

— Чудной ты, Яромир, сын Ярополка и Ростиславы. Ох, чудной… — качает головой. — С нечистью подобные разговоры ведёшь…

— А откуда знаешь, как величать меня? И чего ж в моих словах чудного ты углядела?

— Так не только среди людей, но и средь нечасти молва о тебе тянется.

— И что же ваши молвят?

— Наши? — заливисто смеётся. — Когда же ты поймёшь, что нет ваших и наших? Кто при жизни в себе злобу несёт, тот и в посмертии будет. А говорят о тебе, что не уйти никому, коль с тобою столкнётся. Потому-то десятой дорогой тебя и обходят. Ты, молодец, даже Лихо с Богынию одолел, которые не только живой люд стращали.

— Знала ты, кто я, но всё равно ко мне пошла?

— Это ты сам ко мне вышел. Не я тебя вела, а судьба твоя. Но скрывать не стану, — ждала я тебя, Яромир.

— Смелая. Неужто живота своего не жалеешь?

— Жалела я, — пока жива была. Суженого своего любила. О семье мечтала. Только сгинула смертью несправедливой. А потом вот такой стала. Не нашёл дух мой покоя, пока несправедливость вокруг творится.

— Справедливости ищешь? — щурюсь подвох разыскивая.

— Ищу, — смотрит взглядом наивным.

— Долго тебе придётся полудевой-полуланью по миру ходить. На людских лишь языках справедливость ваша. Тфу… — выразил я накипевшее.

— Пока земля меня носит и так сойдет. Лишь бы кого успеть уберечь.

— Уберечь? Если я, человек, благодарности ни разу не дождался, то ты, нечисть, и подавно её не услышишь.

— Совесть моя услышит. И твоя. Иначе сам посуди: отчего, как тебя не пеняют, ты всё по совести живёшь? Ведь не украл, не отобрал и не обидел никого, а ведь мог. С твоей силушкой впору мир поработить, а ты всего лишь как люди жить чаешь.

— Тебе-то откуда знать про то, нечисть лесная?

— По делам твоим сужу, людь лесная, — передразнила меня лань, внезапно улыбнувшись.

Поморщился я, потому как внезапно к этой нечисти проникся.

Сгрузил я ношу свою на травушку, тесьму на мешке развязал. Достал рубаху сменную, да на деву накинул. Самому аж полегчало.

Коли и впрямь кого спасать вместе пойдем, то узнать бы хоть как эту невидаль кличут.

— Меня как величать ты знаешь, а я как тебя, — нет, — обращаюсь к деве, наряд свой растерянно разглядывающей.

И ведь далась безропотно, — руки в рукава просунула.

Доверяет…

Уже теперича чую, что не поднимется рука на неё. Вон как растрогалась от малости такой.

— Жданой меня матушка с батюшкой нарекали. Да не знаю, могу ли теперь на имя при рождении данное откликаться, — растерялась она вдруг.

Смотрю на лань эту и впервые меня жалость к нечисти берёт. Хочу её успокоить, а не упокоить!

— А чего ж не откликнуться, коли твоё оно? — подбадриваю.

— Как у тебя всё ладно складывается, — покачала она головой, с той же печалью.

— Куда путь держим-то? — решил расспросить.

— В общину. Отсюда недалече. Возле речки Каменки. Девица к ним попала в руки, — молодочка ещё совсем. Не понимает даже ещё, что в беду страшную попала. Погубят.

— А ты с чего взяла, что погубят?

— Видения мне приходят о девах, таких же как и я, несчастных. Все, как одно сбываются.

— Ишь как, — дивлюсь. Не вся нечисть бесполезная оказывается. — И скольких ты спасла?

Ждана опускает глаза.

— Ни души. Никто кроме тебя со мной речи не вёл. Сразу извести пытались. А сама я… — неспособная ни к чему, кроме как за бедой со стороны наблюдать, — всхлипнула девица.

— Тогда поторопимся, — решительно добавил шагу.

Только путь-дорога не ближней оказалась. А Ждана не в меру болтливой для нечисти. Всё не могла понять, отчего я как перекати-поле по свету скитаюсь. Нечисть она другими глазами глядит, оттого и не приметила уродства моего, да дивилась моему одиночеству.

Вот и поведал я ей былину свою.