Глава 4. Осколки воспоминаний

Первый раз этот странный сон приснился Кэтрионе в Рокне в ту единственную ночь, которую они провели с Рикардом в его доме, прежде чем уехать в Талассу. И странного в нём было лишь одно — Дэйя никогда ей раньше не снилась.

А в этот раз приснилась так явственно, что Кэтриона даже не сразу поняла, что это сон. И в этот раз она не была чёрной птичкой с алым пятном на груди, летящей между сумрачных полей. В этом сне она впервые осталась собой.

Не было серых трав и тумана, не было узловатых чёрных ветвей… Дэйя в этот раз тоже была совершенно другой.

Потрескавшаяся земля под ногами похожа на чешую мёртвой рыбы. И сквозь трещины от неё исходит жар такой силы, как будто под этой коркой таится и зреет разрушительный огонь. Повсюду тонкими струйками сочится слабый дым и тут же тает в нагретом воздухе, но ноздри ощущают его терпкий смолистый запах. Где-то вдалеке антрацитовые грани скал прорезают светлеющее по краю небо, но большую его часть занимает башня. Огромная тёмная башня.

Кэтриона смотрит вверх и видит, что башня состоит из множества колец. А когда она подходит ближе, то понимает, что кольца эти живые, потому что они движутся. Едва заметно, медленно, но если приглядеться, то становится понятно, что и вся эта башня живая, а её вершину венчает голова огромного змея. Змей спит, прикрыв глаза серыми кожистыми веками, и у Кэтрионы от страха перехватывает дыхание.

У подножия башни темно, но, приглядевшись, Кэтриона видит, что и эта темнота тоже живая. Она тоже движется, и в ней кто-то есть. И ей бы не стоять здесь, заворожённо всматриваясь в эту тьму, а снова стать маленькой птичкой и мчаться прочь отсюда, что есть сил. Но она не может оторвать глаз от клубящегося мрака, и вскоре из него медленно появляются те, кого она все эти годы старалась упорно избегать в сумрачных полях Дэйи.

Твари Нижнего мира.

Их много…

Их так много, что от ужаса Кэтриона кричит.

И, кажется, она никогда не кричала во сне так громко. Её разбудил Рикард, обнимал и успокаивал, говорил, что ей пора забыть о том, как вообще спускаться в Дэйю. Ей это больше не нужно. А Кэтриона лежала в его объятиях и хотела бы в это верить, но сон был слишком явственным, слишком ярким и пугающим. И в то, что ей никогда больше не придётся спускаться в Дэйю, почему-то совсем не верилось. Она не стала рассказывать Рикарду подробностей своего кошмара, надеясь на то, что он больше не вернётся. А может ещё и потому, что не привыкла ни с кем делиться своими переживаниями.

Перед отъездом в Талассу Рикард раздобыл им новую одежду. Им нужна была маскировка, и облачиться в Песчаных псов оказалось хорошей идеей. Теперь они выглядели точь-в-точь как два наёмника, направляющихся по каким-то своим делам: чёрные одежды, жёлто-чёрные тюрбаны, шемширы и длинные плащи, с кожаным оторочкой поверху.

А уж привычка Песчаных псов прикрывать нижнюю часть лица свисающим краем тюрбана в их поездке играла Кэтрионе только на руку. В таком одеянии в ней точно никто не узнает женщину, и вряд ли кто будет искать её среди наёмников-мужчин. Учитывая, что Песчаные псы служат князю Зефери Текла, их появление на дороге в Талассу должно будет выглядеть совершенно обыденным. И Рикард обещал, что если Кэтриона станет вести себя благоразумно и слушать его советы, то ничего дурного с ними не приключится.

Но следующей ночью на постоялом дворе тот же самый сон приснился снова, и Рикард едва успел зажать ей рот рукой, чтобы она не перебудила своим криком всех постояльцев. В этом сне огромный змей на башне проснулся. Он смотрел на Кэтриону, и в его ониксовых глазах тьма была такой черноты, что, казалось, любой луч света, попавший туда, тут же утонет, как камень, брошенный в пруд.

В этот раз ей пришлось рассказать Рикарду подробности.

— Змей? — переспросил он. — Огромный змей, обвивающий башню? Хм. Любопытно.

— Ты видел такого змея?

— Видел. Однажды, — задумчиво ответил Рикард, зажигая огарок свечи и прислоняясь спиной к стене. — В Ашумане, в Ксирре, есть очень старый Храм. Он вырублен в скале, и войти туда могут только ашуманские хитты. Я был за воротами, но видел, что две такие статуи стоят по бокам от алтаря в этом храме. Это древнее изображение Бога Ашша. Змей — его воплощение в нашем мире. Ну, такое я слышал толкование. И у одного из хиттов я видел что-то вроде такого посоха. А поскольку меня мало интересовала ашуманская религия, я не особенно в это вникал. Но, учитывая, чья ты дочь, Кэти, нет ничего странного в том, что ты видишь нечто подобное во сне, — усмехнулся Рикард, притягивая её к себе. — Может, это просто откликается память…

Они сидели в полумраке, в одной из комнат постоялого двора, и, когда Рикард был вот так рядом, её недавний сон уже не казался таким зловещим.

— Думаешь, поэтому? Потому что ко мне возвращается моя настоящая память? — спросила Кэтриона тихо. — Об Ашумане? Но я ничего толком не помню, я была маленькой, когда мы покинули Ксирру.

— Ну, как это ни странно, твою настоящую родину я знаю даже лучше тебя, — ответил Рикард, накрывая её руку своей. — Твой дед — ашуманский король Дарий, его брат Ассим — главный жрец в храме бога Ашша и повсюду окружён змеями, твоя мать королева Коринтии и дочь Дария. С такой родословной ничего удивительного, что теперь ты видишь королевских змей.

— А кто тогда мой отец? Я ведь не помню о нём ничего. Меня воспитывала только мать. Ещё тётя Эшайя. И Ассим. А Дария я видела всего-то несколько раз. Мы жили в каком-то дворце, достаточно уединённо, пока не сбежали в Рокну. Расскажи мне ещё об Ашумане, мне нравится слушать твои рассказы, — Кэтриона положила голову Рикарду на плечо.

Его слова и его голос действовали на неё успокаивающе, и её недавний кошмар уже не казался таким уж страшным. Ей нравилось слушать его истории, то забавные и милые, то грустные и трагичные. И он знал о её настоящей родине больше, чем она сама, ведь он провёл там почти десять лет.

— Ты приняла какое-нибудь решение? — спросил Рикард тихо. — Насчёт Ордена?

— Пока нет, — ответила Кэтриона так же тихо, переплетая с его пальцами свои. — Видишь ли, нельзя перестать быть рыцарем Ирдиона по собственному желанию. Рыцарь может только умереть, потому что клятва Ордену не имеет обратной силы. А за клятвоотступничество полагается смерть. Но знаешь, после рассказа Рошера я перестала верить в силу клятв. И пока не знаю, во что верить дальше.

— А твоя мать? Ты думаешь о том, чтобы встретиться с ней? Ты просила некоторое время тебя не спрашивать об этом, но ты же знаешь, что мы с тобой сейчас вне закона по обе стороны этого мира. Я нарушил слово, данное королеве, я не привёз ей то, что обещал. И за это мне должны, в лучшем случае, отрубить голову, — Рикард снова усмехнулся. — А Найд Джирарра скор на расправу. И ещё где-то рыщет отряд Песчаных псов, которых за мной отправил клятый Зефери Текла. А тебя ищет Рошер, и Орден, и псы, а главное — твоя собственная мать послала за тобой искусного убийцу. Помнишь, я сказал, что ты «леди притягивающая неприятности»? Но по сравнению с тем, что нависло над нами сейчас, тогда это были просто цветочки, — он посмотрел на Кэтриону и добавил: — Что-то из этого нужно исправить, Кэти. Нам нужно уменьшить количество общих врагов, ты согласна?

— Это всё непросто… Моя мать… Я ведь видела, что произошло в Чёрной Пади, в Лааре… Зверь, война, печать, Рошер… Это ведь всё сделала она. Она послала за мной убийц… И пусть она не знала, кто я такая на самом деле, но что это меняет? А если бы я не была её дочерью?! — Кэтриона взмахнула рукой, слова давались ей с трудом. — Если бы я была просто той, кто исполняет долг Ирдиона? Меня бы в любом случае нашли и убили. По её приказу. Руками Рошера или этого Сейда, неважно. И когда я была в Лааре… Всё, к чему я прикасаюсь — всё это хранит память, и я чувствую её. И всю эту боль… И даже Зверь, в которого превратился лаарский князь, это ведь из-за неё. Что мне сказать ей при встрече? Я не знаю, Рик. Я просто не знаю.

— Согласен. Это всё сложно. Но у тебя ещё есть время, я не тороплю. В Талассе мы решим, что делать дальше. Но, что бы мы ни решили, запомни — всё будет хорошо, — он поцеловал её в висок. — А теперь слушай про Ашуман…

И сердце хотело верить его словам, но опыт подсказывал, что хорошо если и будет, то далеко не всё.

Теперь, когда память постепенно возвращалась к ней, Кэтриона вдруг подумала, что забвение, которое даровал ей когда-то Орден, не такое уж и зло, а, может быть, даже и благо. Потому что сейчас она чувствовала себя так, как будто в ней стали сосуществовать одновременно четыре разных человека. Маленькая принцесса Кэтриона — любимая дочь, выросшая в шелках и золоте под сводами дворца в Ксирре, среди придворных, исполнявших любую её прихоть, среди райских птиц и пальм, подпиравших ярко-голубое небо. И Кэти — маленькая бродяжка, которая умела искусно воровать и драться, и прятать всё самое дорогое внутри даштара — маленькой ашуманской шкатулки. Которая за горсть медяков танцевала под мостом огненный танец-вайху для нищих и калек и торговала мидиями из вонючих корзин на рынке. Кэти — сестра, верная спутница Рикарда, живущая в прекрасном доме среди лавандовых полей и мускусных роз. И Кэтриона — шейда, верная поданная Ирдионского Ордена, сама того не ведая защищавшая тех, кто уничтожил её любимых. И как примирить между собой эти новые грани своей души, она не знала.

Память возвращалась рывками, то и дело подбрасывая какие-то эпизоды из всех этих прошлых жизней, и каждый раз Кэтриона ощущала, как ей хочется снова вернуться к тому моменту, когда она собиралась зашвырнуть даштар с браслетом в огонь. Может, и стоило бы сделать это тогда. Может быть…

В этот раз память вернула новый осколок так же внезапно, как и прежние. Они с Рикардом уже собирались покинуть постоялый двор и отправиться в путь рано утром. Кэтриона стояла возле лошади, поправляя подпругу, когда рядом протарахтела карета, и одно из её колес, попав в лужу, обдало грязью женщину и девочку, идущих с вёдрами к постоялому двору. Возница щёлкнул бичом и крикнул какое-то ругательство, но слов Кэтриона даже не расслышала, потому что разом провалилась в новое воспоминание.

Возница чуть осаживает лошадь, и карета откатывается немного назад, потому что улицы Нижнего города в Рокне — сплошь колдобины, камни и ямы, заполненные вонючей жижей. Лакей соскакивает с задника и бросается к двери, не забывая прихватить маленькую скамеечку, чтобы тут же ловко подставить её под ноги своему господину, который осторожно выходит из кареты.

Господин одет в бархат, и его одежда, хоть и скрытая под складками тёмного плаща, всё же успевает блеснуть золотым шитьём и позументом, и Кэтриона жадно разглядывает прибывших гостей. Господин закрывает нос платком и оглядывается. Позади него охрана бросается в стороны, чтобы разогнать прохожих, и бичи псов разрезают воздух сухими щелчками.

— Ашш дейкесс! — мать бормочет себе под нос неразборчивое ругательство, отступая к стене дома, и Кэтриона прижимается к фундаменту вслед за ней.

Эта карета только что обдала их щедрой порцией грязи, осевшей на юбке матери бурыми кляксами, а возница прошёлся по чьей-то спине бичом смело, с оттягом, так, словно знал, что ему за это ничего не будет. А им с матерью пришлось отскочить прямо в другую лужу, чтобы тоже не попасть под его тяжёлую руку. В Нижнем городе нельзя бродить по улицам, считая ворон, здесь зазеваешься, и враз отправишься в канаву со сломанной шеей.

На двери кареты красуется золотой фазан на красном поле, и сам владелец тоже напоминает фазана — напомаженный и важный, он рассматривает дом, в котором живут Кэтриона с матерью, с таким видом, словно обнаружил в тарелке супа навозного жука. Следом за господином из кареты появляется молодая женщина. И хотя она тоже кутается в плащ необъятных размеров, из-под капюшона всё равно успевает выскользнуть тугой золотистый локон, и Кэтриона замечает ещё и носок бархатной туфли с пряжкой, и кусочек зафаринского шёлкового кружева, ниспадающего на изящную руку.

Она уже знает, что эти люди приехали к её матери. Все, на ком одежда дороже десяти ланей, на этой улице заходят только в их дом. Слухи о том, что делает её мать, разносятся слишком уж быстро.

К несчастью для них.

Это уже третий дом в Нижнем городе, который они сменили за это лето. Но клиентов не стало меньше. Мать отправляет Кэтриону подальше, всеми силами стараясь, чтобы она не попалась приехавшим на глаза. Но Кэтриона делает всё по-своему. Она тут же забирается на крышу над карнизом и пристраивается прямо у печной трубы, идущей сквозь два этажа из кухни, что ютится в подвале. И если лечь животом прямо на старую черепицу и прижаться к трубе ухом, то здесь отлично слышно всё, что происходит в комнате матери.

Так Кэтриона делает не впервые. Она хочет научиться тому, что умеет мать, но на каждый её вопрос всегда звучит одно и то же жёсткое «нет». И поэтому подсматривать и подслушивать стало для неё единственным способом научиться всему самой. Кэтриона понимает, что мать хочет её защитить от чего-то ужасного, правда не говорит от чего. Но они уже и так живут на самом дне мира, и ужасное происходит вокруг ежедневно. Все эти дома вокруг, эти стены, эта грязь, воры, нищие, крысы, просто лихие люди… А всей защиты у Кэтрионы от этого мира только крепкие зубы, быстрые ноги, палка, да камень.

С высоты своего наблюдательного пункта она разглядывает карету и скучающего ливрейного лакея, подмечая разные детали. На рынке есть торговец чернилами и перьями, Мелкий Пит, младший сын портового писаря, и он знает наперечёт все коринтийские гербы. И в этот же день Кэтриона выяснит у него, что золотой фазан на красном поле — это герб дома Сивертов, и этот господин в коричневом бархате и плаще — сам князь Алфонсо Сиверт, а златовласая красавица, видимо, его дочь Камилла.

— Ты отклонила моё приглашение, — голос князя звучит глухо и немного раздражённо, — и мне самому пришлось явиться в эту клоаку. Что же, гадалка, надеюсь, ты того стоишь…

— Милорд, вы же понимаете, что я не та, кого можно приглашать в парадные гостиные, — тихо отвечает мать. — Я не выхожу за пределы этого квартала, и никак не могла явиться по вашему приглашению. Так что милорд желает узнать?

У матери на голове всегда намотан тюрбан, и нижнюю часть лица прикрывает густая вуаль, когда она разговаривает с клиентами. Она боится, что её могут узнать. Хотя кто может узнать её тут?

По звуку открывающейся шкатулки Кэтриона понимает, что мать достала карты.

— Э-э-э, нет. Мне нужно не это, — голос князя становится ещё тише и совсем переходит на шёпот.

Он говорит двусмысленно, словно плетёт какую-то паутину, и из всех его слов Кэтриона понимает лишь, что князю нужно не гадание, а какое-то зелье.

— Что именно я должна в него вложить? — спрашивает мать так же тихо. — Что вы хотите получить?

— Пусть он не смотрит ни на каких других девиц! Пусть бросит всё и вернётся в Рокну! И до свадьбы не выходит из дворца! — яростно восклицает Камилла Сиверт, перебивая своего отца. — Я его невеста! Я! Он со мной помолвлен! Вот и кольцо!

Князь пытается успокоить дочь, шипит на неё и затем снова шепчет и Кэтриона не может разобрать слов.

— Это всё, чего вы хотите? — переспрашивает мать.

— Это не всё! Я хочу, чтобы эта тварь поплатилась! Чтобы запомнила урок и не крутила своим хвостом перед чужими женихами! — снова восклицает Камилла. — Пусть она станет страшной! Усохнет, как… как изюм!

— Усохнет? — в голосе матери слышится подобие насмешки.

— Камилла! — шипит на дочь князь Сиверт. — Успокойся! Забудь о ней!

— А что? Она знала, что он помолвлен! Айяаррская шлюха! Она должна поплатиться! Пусть сморщится и усохнет! Как леди Бренда, которая больна ашуманской песчаницей!

— Вы знаете о песчанице? — в голосе матери немного удивления и, кажется, капля презрения. — Так вы именно этого хотите?

— Да! Пусть сморщится, как печёное яблоко, чтобы мой Рэндольф и не взглянул на неё больше! Он мой! Только мой!

— Это опасное желание, миледи, — судя по звуку, мать убирает карты обратно в шкатулку и достаёт медное блюдо. — И оно может дорого вам обойтись.

— Сколько? — спрашивает девица жёстко. — Отец заплатит, сколько нужно.

— Камилла! Да успокойся ты! Зря я вообще тебя взял! — шипит князь на дочь. — Достаточно будет и просто того, чтобы он забыл эту девицу. И всё! На этом всё. Ничего больше. Не нужно ничего другого, слышите? Только забвение.

— Это ваше окончательное желание? — переспрашивает мать и, судя по звуку, сыплет на блюдо песок.

— Да! — князь урезонивает дочь стальными нотами в голосе.

— Хорошо. А теперь кладите руки на песок, — мать бормочет что-то себе под нос, а затем добавляет: — Да будет так. Ашш услышал вас. Я сделаю то, что вы просите. Пусть ваша дочь срежет небольшой локон волос…

Затем они торгуются о цене, и её мать кроме денег просит князя об услуг — помочь им переехать в Гидэльин. Им нужно убраться подальше от Рокны, а Гидэльин — вотчина Сивертов. И князь обещает помочь, а мать говорит, когда можно будет забрать зелье.

Но вечером к ним приезжает гонец, который передаёт матери кошель, полный монет, а на словах — просьбу юной леди Сиверт. Она очень хочет, чтобы её пожелание «про изюм» исполнилось. И что её отцу не нужно об этом знать. А ещё она передаёт имя соперницы, написанное на листе — Мирейя Ингрэм.

Мать качает головой, но в кошеле пять золотых лодов, а им отчаянно нужны деньги.

— Мама, почему ты не попросишь этого князя забрать нас во дворец? — спрашивает Кэтриона, видя, как мать прячет деньги в потайной карман на широком поясе. — Мелкий Пит сказал, что этот князь живёт во дворце короля, и он очень богат. Мы могли бы жить так, как раньше.

— Тихо! — мать вскидывает руку и оглядывается на дверь. — Молчи ради всех богов! И никому не говори, кто к нам приезжал, хорошо?

— За это нас тоже могут убить плохие люди? — спрашивает Кэтриона.

Плохих людей очень много. И они могут убить буквально за всё. За то, что они бежали из дома. За то, что живут здесь. За то, что делает мать. За тот танец, что Кэтриона танцует под мостом. За кусок хлеба. За корзину мидий. За то, кто они…

А кто они? Этого Кэтриона не знает.

За зельем приезжает уже не сам князь, а какой-то неприятный человек в войлочной шляпе и со шрамом на лице. Он прихрамывает, и на его левой руке видны следы безобразных ожогов, похожих на большие бордовые кляксы. И, пока мать запечатывает воском горшочек с зельем, этот неприятный человек внимательно рассматривает их дом и весь нехитрый скарб. И Кэтриону. А когда он уходит, мать смотрит ему вслед тревожно и испуганно, сыплет на порог соль и шепчет слова оградительной тавры. Потом достаёт из сундука кинжал и прикрепляет его к поясу. Весь день она то и дело выглядывает из окна на улицу, к вечеру собирает в узел всё самое необходимое, а ночью будит Кэтриону и прижимает к её губам ладонь со словами:

— Т-с-с-с! Ни звука!

И Кэтриона понимает — плохие люди уже близко. Но ей не привыкать к внезапному бегству посреди ночи.

Они спешно одеваются прямо в темноте и, прихватив узел с вещами, выскальзывают из комнаты. Спускаются в подвал и выбираются через окно на соседнюю улицу. Там темно, хоть глаз коли, Кэтриона поскальзывается и тут же наступает в лужу, но мать крепко держит её за руку и тащит за собой. Ей страшно, очень страшно, потому что они снова бегут в ночь и полную неизвестность, и Кэтриона понимает, что кинжал на поясе матери — это очень слабая защита от всего, что прячет в своей утробе проклятый Нижний город. Да и вообще весь мир. А потом они стоят, прижавшись к стене одного из домов, укрытые пологом дикого винограда и темнотой, и пытаются успокоить дыхание. Отсюда видно, как в окне их комнаты то появляется, то исчезает пятно света. Там кто-то ходит со свечой или лампой.

— Ашш дейкес! Пёсьи души! — мать плюёт прямо на дорогу и шипит: — Попомнишь ты меня, князь Сиверт! Всё получишь сполна, что просил! И ты, и твоя дочь!

Воспоминание мелькнуло и легло ещё одним кусочком в мозаику её прошлого. Кэтриона вздрогнула и оглянулась. Ощутила, что даже сейчас, спустя столько лет, внутри, как клубок змей, всё ещё шевелится тот давний страх маленькой девочки, как он распирает грудь и внезапно перерастает в глухую ярость. Почему-то эти воспоминания так свежи, как будто всё случилось только что. И это чувство беспомощности перед неизвестностью было таким жгучим, что требовало выхода прямо здесь и сейчас.

Кэтриона зажмурилась, пытаясь стряхнуть с себя накатившую ярость, отрешиться, но всё то, чему её обучали в Ирдионе, больше не помогало. Взгляд упал на стоящую поодаль телегу с соломой, и в тот же миг она вспыхнула, так ярко, словно в неё щедро плеснули ирдионского огня. И следом загорелся камыш на берегу речки, и жухлая трава вдоль тропинки. Всё, на что падал взгляд Кэтрионы, охватывало пламя, как будто кто-то невидимый шёл и разливал повсюду ирдионский огонь. А она стояла, оцепенев, и вокруг было тихо, так тихо, словно весь мир погрузился в прозрачную густую вату.

Кэтриона смотрела на огонь невидящим взглядом и даже моргнуть не могла, ощущая, как вся её ярость уходит туда, в это чистое пламя, и вслед за ней и её душа очищается от старых обид.

— Кэти! Очнись! — Рикард с силой схватил её за запястье, и только тогда она смогла оторвать взгляд от берега. — Смотри на меня! Слышишь?! Смотри на меня!

Тишина раскололась мгновенно. Мир взорвался неистовыми криками и рёвом пламени. Люди бежали к реке с вёдрами и черпали воду, пытаясь потушить огонь. У коновязи метались лошади, и визжали в загоне свиньи, а огненная стена наступала на подворье, и никак не желала гаснуть.

Миеле-заступница! Да что же она творит!

— Кэти! Кэти! Демоны Ашша! — Рикард развернул её к себе и крепко обнял, шепча на ухо: — Тихо! Тихо! Успокойся… Ш-ш-ш…

Огонь начал опадать, жаться к земле и затухать. И вскоре, превратившись в плотный сизый дым, расстелился понизу и пополз над рекой вниз по течению.

Рикард и Кэтриона уезжали спешно, пока никто не понял, что огонь этот был непростым.