Глава 3

Ольга: Я всё ещё понятия не имела, где оказалась и как меня угораздило попасть из своей убогой квартирки прямиком в этот сказочный чертог, но мне здесь определённо, безумно нравилось! Воздух был густо пропитан дразнящим ароматом жареного мяса с травами, тонкими нотами дорогих духов и тающего воска от бесчисленных свечей – куда приятнее, чем привычный запах пыли, старой мебели и дешёвого освежителя «Хвойный лес» в моей клетке-хрущёвке. Мой новый муж, хоть и смотрел на меня, как на назойливую блоху, случайно занесённую в его безупречный, отполированный до блеска мир, был чертовски, до противного симпатичным. Высокий, на целую голову выше меня, с резкими, будто высеченными из гранита чертами лица, которые смягчались на пару мгновений, только когда он наклонялся к своему массивному бокалу. Его темно-синий, почти ночной камзол из тяжёлого бархата с причудливой серебряной вышивкой, изображавшей переплетающихся змеев, явно стоил больше, чем я могла бы заработать за три месяца на своей унизительной работе секретарши. Богатым? Думаю, да. Ещё и дико влиятельным – это читалось по тому, как гости украдкой, исподлобья косились в его сторону, замирая в середине фразы, а слуги в ливреях буквально каменели, едва он поворачивал голову в их сторону, словно боясь привлечь внимание. Народ вокруг поглядывал на него с нескрываемой настороженностью, словно в любой момент ожидая с его стороны какой-нибудь изощрённой гадости – язвительного замечания, разрезающего как бритва, холодного приказа снести кому-нибудь голову или просто того ледяного, пронизывающего до костей взгляда, от которого по спине сами собой пробегали ледяные мурашки. А сам он всем своим видом источал надменность спелого плода, выглядел настоящей сволочью, наряженной в шелка и бархат, но сволочью чертовски эффектной, от которой глаз было не отвести. Мы дошли наконец до большой, просторной залы с исполинским дубовым столом, уставленным отполированными до зеркального блеска серебряными блюдами и соусниками. На скатерти из плотного, грубого льна красовались замысловатые вышитые узоры, а между массивными серебряными канделябрами с горящими свечами лежали пышные гирлянды из живых, благоухающих цветов, названий которых я не знала. Расселись по своим местам – мне досталось огромное, словно трон, кресло с готической высокой спинкой, обитое тёмно-бордовым, почти чёрным бархатом, прямо рядом с моим ненаглядным супругом. Он сидел, небрежно откинувшись на спинку, и смотрел вокруг тяжёлым, изучающим взглядом, будто везде видел одних только врагов – его тёмные брови были слегка сведены, а тонкие губы плотно сжаты в одну упрямую линию. Но при этом он с какой-то хищной грацией ловко орудовал ножом и вилкой, то и дело засовывая в рот сочный, истекающий румяным соком кусок какого-то невиданного мяса. Ну, а я с энтузиазмом стала следовать его примеру. Поесть я всегда любила, да. Особенно когда на столе – запечённый до хрустящей корочки фазан с печёными яблоками, нежные паштеты в гладких фарфоровых горшочках и пироги с такой золотистой, пузырящейся корочкой, что слюнки текли рекой. А дома у меня не было ни возможности, ни средств побаловать свой желудок – там приходилось постоянно экономить, растягивая одну куриную грудку на три дня и тщательно считая копейки перед каждым походом в магазин. Так что здесь и сейчас я оттягивалась по полной программе, забыв о всяких приличиях. Игристое вино лилось в мой кубок рекой – густое, с терпким, древесным послевкусием, от которого щёки сразу становились горячими, а в голове начиналось лёгкое, приятное головокружение. Я с аппетитом накладывала себе на золотую тарелку всё подряд, не обращая внимания на брезгливые и косые взгляды какой-то важной дамы в напудренном парике и с огромным родимым пятном на щеке. Потом подумаю о фигуре, завтра или послезавтра. Пока что я наверстывала упущенное за годы диет и экономии! А мой загадочный муж тем временем молча налил себе ещё темного, почти чёрного вина из графина и, наконец, медленно повернул ко мне своё надменное лицо. Его густые губы едва дрогнули в подобии холодной, недоброй улыбки – первой, что я увидела за весь вечер. – Надеюсь, аппетит у моей новоявленной супруги не иссякнет так же стремительно, как её столь миловидная скромность? – произнёс он тихо, почти шёпотом, чтобы не слышали другие гости, но с таким ядовито-язвительным оттенком, что у меня автоматически сжались кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони. Ох, этот тип определённо обладал особым талантом – выводить меня из себя с пол-оборота. Но, сдерживая порыв швырнуть ему в лицо соусницу, я лишь сладко, почти блаженно улыбнулась в ответ и с преувеличенным изяществом потянулась за веткой спелого винограда. – Милый, – прошептала я в ответ, глядя ему прямо в его холодные глаза, – я ещё даже не начала. Арчибальд: Эта девка бесила меня все сильнее с каждой прожитой секундой! Она вела себя так, будто многовековые драконьи традиции – пустой звук, будто моё величие, перед которым склонялись короли, – просто дым без пламени. Ее пальцы, тонкие и удивительно быстрые, с какой-то вызывающей ловкостью орудовали изящной вилкой, безжалостно разрывая сочное мясо редкой снежной антилопы, а ее губы, неестественно яркие и розовые для бледнокожего человека, облизывались с таким неприличным, животным удовольствием, будто она пировала в вонючей придорожной харчевне, а не на свадебном пиру в златоглавых чертогах повелителя драконов! Она ела с аппетитом, достойным оголодавшего за зиму горного тролля. Такую обжору легче пристрелить, чем прокормить! А когда придворные дамы из древнейших драконьих родов, сияющие самоцветами и высокомерием, кидали на нее презрительные, испепеляющие взгляды, она не опускала глаза, как положено слабейшей и недостойной, а спокойно, медленно, отвечала им тем же – дерзким, оценивающим и вызывающим взглядом, будто молча бросала вызов всему их клану. Мои когти, сами по себе удлинившись от ярости, с глухим скрежетом впились в массивные подлокотники трона, оставляя глубокие, рваные царапины в отполированном до зеркального блеска черном мраморе. Я уже чувствовал в воображении, как сжимаю ее хрупкую, тоненькую шею, как хрустят под моими пальцами эти жалкие косточки, словно сухие тростинки… Когда, наконец, этот бесконечный и унизительный пир завершился и последние гости, шурша шелками, покинули зал, я резко встал, не скрывая раздражения, и грубой силой воли распахнул портал прямо из обеденного зала в свою личную опочивальню. Темный, шипящий вихрь магии, пахнущий озоном и пеплом, яростно закрутился передо мной, и я шагнул в него, даже не удостоив взглядом, следует ли за мной эта… моя так называемая жена. Мне нужно было выполнить этот дурацкий супружеский долг – одну ночь, один жалкий акт, и после этого я мог наконец забрать ее проклятое приданое, ради которого терпел весь этот унизительный фарс. Едва мы остались наедине в сумраке моей громадной спальни, где в камине потрескивали пламенеющие угли, я повернулся к этой девке, и мой голос прозвучал резко и холодно, как удар хлыста по обнаженной коже: – Раздевайся! Терпения моего больше нет. Она стояла неподалеку, у камина, и огонь играл в ее бессмысленных светлых волосах. Ее брови чуть приподнялись, изображая наигранное, театральное изумление. – Зачем? – спросила она, и в ее голосе не было ни тени страха, ни девичьего смущения, лишь спокойное, даже ленивое любопытство. Я рыкнул, и в груди с грохотом прокатилось драконье пламя, готовое каждую секунду вырваться наружу и испепелить все вокруг. Воздух вокруг меня заколебался от жара. – Не притворяйся дурой! Я должен сделать тебя женщиной по закону! Исполнить долг! Ее губы растянулись в улыбке – не робкой, не испуганной, а… откровенно насмешливой и полной презрения. – Сочувствую вашим планам, – сказала она, с вызовом скрестив руки на груди. – У меня совсем другие намерения. И вы, как ни печально, в них категорически не вписываетесь. Мои зрачки сузились в тонкие, вертикальные щели, как у змеи. Никто – НИКТО за тысячелетия моей жизни – не смел говорить со мной таким тоном и оставаться в живых. Пар густыми, едкими клубами вырвался из моих ноздрей, наполняя воздух едким серным запахом грозы и расплавленного камня. Пол под моими когтями, пробившими подошвы сапог, начал тлеть, испуская сизой дымок, а тяжелые бархатные занавески у массивной кровати свернулись и обуглились по краям от невыносимого жара, исходящего от моего тела. Еще мгновение – и я спалю всю эту проклятую комнату дотла! И эту наглую, бестолковую дурёху – первой превращу в горстку пепла! Но в этот самый миг, когда чаша моего гнева уже переполнилась, ее лицо вдруг озарилось самой глупой и беззаботной улыбкой, какую я только видел. – Ой, какая прелесть! – воскликнула она с дурацким, приторным умилением, хлопая длинными ресницами. – Котик! Миленький какой! Иди сюда, малыш! Кис-кис-кис! Я не успел даже понять, о каком идиотском "котике" она лопочет, как воздух передо мной дрогнул, заколебался, будто плотная завеса – и внезапно, беззвучно материализовалось… ЭТО. Существо, знакомое лишь по древнейшим, полустершимся фрескам в заброшенных храмах. Светло-коричневый харрасар – божественный защитник и страж, о котором веками слагали легенды, но которого никто и никогда из ныне живущих не видел во плоти. Существо, считавшееся выдумкой старых сказителей и сумасшедших пророков. И теперь эта "выдумка" стояла между мной и этой дурой, ощетинившаяся, с горящими неземным янтарным светом глазами, издавая низкое, вибрационное, предупреждающее урчание, от которого закладывало уши. Его огромные, несоразмерно большие для такого компактного тела лапы с длинными, полупрозрачными когтями, о которых говорили, что они способны вспороть самую крепкую драконью броню, мягко и бесшумно ступали по ковру. Пушистый, с кисточкой на конце хвост нервно подёргивался, а длинные усы-вибриссы топорщились в мою сторону, улавливая малейшие колебания моей ярости. Но самое ужасное – это был его взгляд. Взгляд древнего, могущественного существа, которое ЗНАЕТ, что может разорвать меня на клочья без малейшего усилия, и лишь по своей непостижимой воле великодушно позволяет мне продолжать дышать. Аршарах харранташ шортарраш! Проклятие застряло у меня в горле. Я инстинктивно отступил на шаг, чувствуя, как по моей спине, под шелками и бархатом, пробежал ледяной холодок древнего, первобытного страха, который я не испытывал со времен своей юности. Эта дура… Эта жалкая, ничтожная человеческая дрянь… Она находилась под прямой и явной защитой самих богов! И харрасар, медленно повернув голову и сверкнув моими глазами, дал мне ясно понять без единого слова: «Тронешь свою "женушку" – и никакие твои драконьи силы и кладовые тебя не спасут. Твой род прервется здесь».