Глава 17

Савелий

Поговорить после обеда не получилось. За столом Ната сидела грознее тучи и сосредоточенно смотрела в тарелку. А сразу после обеда извинилась и ушла. На этот раз она даже посуду со стола не убрала, и Савелий всю голову сломал, что могло такого случиться, чтобы настроение ее настолько испортилось? С утра вроде все было нормально — привычное состояние холодной войны. Сейчас же ему казалось, что невзлюбила его Ната особенно сильно и как-то вдруг. Либо ее кто-то сильно расстроил.

Наведя порядок в кухне, в доме Савелий Натали не нашел. Не было ее и на огороде, да и солнце палило нещадно — в такую погоду себе дороже гнуть спину под открытым небом.

Имелся еще подвал — туда Савелий и отправился. Но стоило только распахнуть низкую дверь и вдохнуть немного по подвальному затхлого воздуха, как откуда-то из недр раздался недовольный голос:

— Не ходи сюда. Здесь личная территория, куда посторонним вход воспрещен.

Ослушаться Савелий не посмел, хоть и очень хотелось. Вынужден был вернуться в дом и заняться ничегонеделаньем.

Взяв с полки первую попавшуюся книгу, он уселся с ней на диван в гостиной. Хм… Драйзер «Гений» — не читал, хоть в юности и делал это запойно. В доме отца и сейчас была огромная библиотека, которую собрал еще дед. И пусть бумажные книги постепенно уходили в прошлое, вытесняемые электронными, но Савелию нравилось шуршание страниц и специфический книжный запах. Но и он в последнее время больше читал с экрана. Да и не было у него толком этого времени.

Еще через какое-то время Савелий понял, что вместо того чтобы читать, продолжает размышлять о Натали и ее поведении. Пуще прежнего захотелось разговорить эту девчонку. Вот и Денис велел ему именно это сделать. Но как? Стоит ему только заговорить о ее матери, как она замыкается и замолкает вовсе. И сейчас, когда узнал, что работала Бьянка с его отцом, обстоятельства ее кончины и вовсе стали казаться слишком загадочными. Да и намек Наты не шел из головы.

В конечном счете, тщетно пытаясь вникнуть в содержание книги и изведя себя всякими домыслами, Савелий умудрился уснуть. А проснулся, когда солнце уже клонилось к закату.

Дом снова пустовал. Не оказалось Наты и в подвале, куда Савелий рискнул спуститься на разведку. Когда и на огороде не нашел ее, начал волноваться. Хорошо, догадался завернуть к сараю.

— Вот ты где? А я тебя повсюду ищу…

Натали сидела лицом к забору — той его части, за которым простиралось поле, а справа от поля уже по вечернему темнел лес.

— Завтра будет дождь, — посмотрела на него Ната. — Видишь, какой закат? — указала она на горизонт, что просматривался сквозь прорехи в заборе.

— А что в нем особенного? — проследил Савелий за ее взглядом, усаживаясь рядом.

Жара спала, и дышалось намного легче. Да и с леса сюда доходила приятная прохлада.

— Солнце слепит, а небо вокруг очень светлое, почти белое. И эти длинные облака у горизонта видишь?

— Ну, вижу…

— Будет гроза с ветром, снова взглянула на него Ната.

Жаль, что так быстро отвернулась — он бы посмотрел в ее глаза подольше. Уж больно красивой показалась Савелию их зелень в свете закатного солнца.

Пока Савелий лихорадочно соображал, как можно начать интересующий его разговор, Ната заговорила первая.

— Я люблю грозу. В детстве получала от бабушки, когда выбегала под дождь. Особенно, когда он стеной идет. Мне нравилось из сухой моментально становится мокрой, — добавила с сентиментальной улыбкой. — А бабушка говорила, что если молния попадет в сосну, то меня закидает щепками. Сама я такого не видела, но она мне рассказывала, как это бывает. Страшно и интересно.

Как это подходило под ее характер — стоять под проливным дождем и радостно мокнуть. Савелий отчетливо представил себе эту картину. Сам он дождь не любил. Это сырость, нулевая видимость и километровые пробки. Романтики ноль. Но и его жизнь в столице не сравнить с ее — деревенской.

— Твой отец сильный человек, раз решился переехать из Москвы сюда, — решился-таки Савелий и затронул деликатную и очень интересующую его тему.

Но именно так он и думал — где столица, и где эта глухомань.

— Можно подумать, что только в Москве живут люди, — усмехнулась Ната.

— Нет, но у него там, наверное, была работа…

— Она и тут была и даже больше, чем там, — закончила Натали за него мысль.

— А друзья, родственники? — боялся Савелий раньше времени радоваться, что получается разговаривать ее.

— У папы родственников бабушка была, да брат, который живет далеко отсюда, и с которым они практически не общались. Так что, ты угадал — у меня есть дядя, которого я никогда не видела. А у мамы… — она замялась. — С маминой родней мы тоже не общаемся, потому что отвернулись они от мамы, когда уехала в Россию и вышла за папу.

Даже так? Кто бы мог подумать, что темпераментные итальянцы могут быть столь суровыми и злопамятными. И даже после смерти, когда прошло столько лет. Хотя, тут, может, уже обратная реакция сработала — и общаться не захотели с ними. Эту тему Савелий развивать не стал, как не самую животрепещущую.

— А ты? Ты хотела уезжать? — внимательно посмотрел на Натали.

— Я тогда вообще ничего не хотела, — после паузы тихо отозвалась она. — А сразу после похорон мы уехали…

— А от чего умерла твоя мама? — решился Савелий на самый сложный вопрос. Но ему очень важно было, чтобы именно Ната ответила на тот честно. И сейчас ему казалось, что закат к этому располагает. Ответа или какой другой реакции ждал с замиранием сердца.

— Мама… повесилась, — Натали это буквально выдавила из себя, преодолевая сопротивление. Савелий понял, что никогда до этой минуты она ни с кем не говорила о смерти матери. Возможно, даже с отцом. Но разговоры приносят облегчение. И пусть действовал он не из этих соображений, но он совсем не был против этого.

— А почему она это сделала, ты знаешь?

Ух! Даже вспотел — так тяжело ему дался этот вопрос. И больше всего пугала реакция Натали. Но взрыва не последовало, как и вспышки раздражения. А ему нужны были хоть какие-то подробности или зацепки.

Натали

— Пап, мама заболела?

Они с отцом готовили ужин и ждали маму с работы. Но когда она вернулась, то даже не зашла в кухню, а сразу отправилась в спальню. И снова она сегодня задержалась дольше обычного.

— Нет, малыш, мама просто устала. Сейчас мы с тобой дожарим картошку и позовем ее ужинать.

Картошку они дожарили, и папа пошел за мамой. Но вернулся один.

— Ты права, дочь, маме нездоровиться. Давай ужинать.

Ната видела, с каким трудом далась отцу улыбка, и ужинали они в унылом молчании. Потом смотрели телевизор. Мама же весь вечер не выходила из спальни.

Перед сном Ната заглянула в спальню к маме. Та лежала на кровати, спиной к двери. Она даже не переоделась — в чем пришла с работы, в том и легла.

— Мам, — позвала Ната, уверенная, что она не спит.

Но никакой реакции не последовало. Постояв немного на пороге спальни, Ната отправилась к себе. Это была первая ночь, когда ее мучала бессонница. А в те моменты, когда проваливалась в сон, ей снилось что-то страшное.

Утром мама встала, как всегда, раньше всех. Она приготовила завтрак. И выглядела такой спокойной, разве что, немного бледной. И глаза припухли и покраснели, словно она долго плакала.

— Я взяла пару дней за свой счет, — сообщила она за столом отцу. — Хочу поехать на дачу, убраться в доме. А то сезон скоро…

— Подожди выходных — вместе поедем, — предложил папа.

Ната видела, как рад он тому, что мама не идет на работу. И еще сожалел, что не может вместе с ней отправиться на дачу. Да и Ната хотела бы. Обычно, убирались в доме и на участке после зимы они все вместе. А вечером жарили шашлыки — открывали дачный сезон, как папа говорил. Но еще идет середина рабочей недели. У Наты школа, у папы смена на заводе.

Перед тем, как уйти в школу, Ната слышала, как папа пытается уговорить маму не ехать одной. Но она стояла на своем, говорила, что хочет побыть одна, отдохнуть от городской суеты. Да и весна в том году наступила рано…

Тот день Ната не забудет никогда. Вот уже двенадцать лет она вспоминает лицо отца, когда вернулся тот с работы вскоре после ее возвращения со школы, когда прошла еще только половина его смены.

Серый, с потухшими глазами и постаревший лет на десять. Усталый и очень несчастный. С годами горе притупилось, но эту печать несчастья так и не получилось до конца стереть с родного лица. И как-то без слов Ната поняла, что с мамой случилась беда. Поняла и жутко испугалась — ничего не стала спрашивать. А вечером, когда мама не вернулась с дачи, и Ната уверилась в своих догадках, в ее комнату зашел отец.

— Натали, мне нужно кое-что сказать тебе, — опустился он на ее кровать, глядя куда-то в пол.

— Это про маму? — всхлипнула она.

Весь день боролась со слезами, а тогда просто не смогла их сдержать. А когда и отец заплакал, то с Натой что-то произошло — слезы вдруг высохли, словно их выжгло сильнейшим огнем. И с тех пор она больше не плакала. Не пролила ни слезинки, когда умерла бабушку. Хоронила с сухими глазами отца…

И сейчас вот, сидя рядом с сыном того, кого Ната все эти годы винила в смерти матери, она впервые почувствовала, как близко слезы подобрались к глазам. И снова не получилось пролить те. Да и не хотела она плакать при Мамонтове.

— Она сделала это из-за одной сволочи! — не сдержала Ната злости, что выплеснулась в этой короткой фразе. — Мрази, что продолжает топтать землю, отравляя ту своим дыханием, тогда как мама уже давно… не может этого делать.

Сдулась Ната тоже как-то сразу и резко. Кому и что она пытается доказать, если даже говорить с Мамонтовым на эту тему не может? Да и если бросать кому-то в лицо обвинительные слова, то точно не ему. Она ненавидит его фамилию, его отца, но не его самого. Он и не догадывается ни о чем, а она ничего не сможет ему рассказать.

Уже гораздо позже, когда детство осталось за плечами, а Ната вошла в пору юности, у них с отцом снова состоялся разговор о маме. До этого по молчаливому согласию они не затрагивали тему ее гибели. Они вообще не говорили о маме, и иногда Нате казалось, что та ей только приснилась, что и не было ее на самом деле. Не говорила о ней и бабушка, и в глубине души Ната всегда знала, что бабуля осуждает маму за самоубийство. Осуждает и не может простить. Так и унесла этот грех с собой в могилу.

Разговор случился как раз после похорон бабушки. Нате тогда исполнилось уже шестнадцать. Отец крепко выпил на поминках, а когда все ушли, даже напугал Нату очень сильно.

— Как она могла так с нами поступить?! — шарахнул он кулаком по столу, и Ната чуть не выронила тарелки, что сносила в кухню.

— Кто, пап? — спросила она.

— Бьянка! Я ведь любил ее больше жизни, а она… — уронил отец голову на руки и снова заплакал.

Тогда Ната второй раз в жизни видела своего сильного отца плачущим. Горе не сломало его, он нашел в себе силы жить дальше. Он даже не пил толком, разве что, тогда вот. Но тогда было можно.

— Я должен был убить его!

— Кого? — опустилась Ната за стол.

Она поняла, как нужно отцу выговориться. Правду боялась услышать, но и ждала ее с жадным нетерпением. Она знала, как умерла ее мать, но о причинах могла только догадываться.

— Директора, на которого Бьянка работала, Евгения Мамонтова.

Из детства всплыли воспоминания, что эту фамилию уже слышала, когда улавливала обрывки разговоров отца с матерью. Но в тот день фамилия намертво врезалась в мозгу Наты. А потом и образ убийцы матери прочно засел в голове, когда она нашла о нем всю имеющуюся в интернете информацию.

И еще одну страшную подробность Ната узнала тогда от пьяного отца. То, что на трезвую голову он никогда бы не рассказал ей. И на утро он забыл, а она с тех пор с этим жила.

За день до смерти мама была изнасилована. Об этом отцу сообщил патологоанатом, что проводил вскрытие. И он же потом отказался от собственных слов, когда отец подал заявление в полицию. Дело так и не завели, виновных не наказали. Ради дочери отец не стал больше ни до чего докапываться, а просто уехал от Москвы так далеко, как только смог. Мама осталась неотмщенной, а Ната с шестнадцати лет вынашивала план мести. И теперь, когда у нее появилась такая возможность, она почему-то не могла даже начать воплощать его в жизнь.

— И кто он? — задал Мамонтов закономерный вопрос.

Натали даже смешно стало, когда представила его лицо, скажи она ему правду. И что потом? Да ничего, кроме лишних и не нужных ей проблем.

— Тебя это не касается, — проговорила она и встала. А потом молча ушла в дом, оставляя Мамонтова одного любоваться закатом.