26
Всё равно я твоя —
Самая лучшая, самая клёвая!
Конечно же, ничего из выданных в пылу эмоций угроз я на деле не реализую. Неинтересен мне Федор, чтобы я к нему лезла с какими-то провокационными вопросами и предложениями. Господи, да неинтересен мне вообще никто! Зациклилась на этом железном Тарском. Лью на него масло, лью… Нет же, он не железный, а каменный! Вот чего ему еще надо? Я почти слушаюсь. Не создаю проблем. Почти. Только и жду, чтобы посмотрел. Если долго не смотрит, ищу, что такого сказать, лишь бы пошатнуть эту гору. Хоть чуточку, хотя бы слегка… Эх, тряхануло бы уже до трещин и обвалов!
С Федором флиртую, но все это так… На автомате, вполсилы, опять же лишь с целью добиться хоть какой-то реакции человека-скалы. Никаких особых внешних красноречивых проявлений не добиваюсь, но чувствую, что Таиру не по душе. А уж когда удостоит очередное выступление взглядом — мне в голову словно молния ударяет. Все тело, от макушки до пят, этот электрический разряд прошивает.
Как после этого могу остановиться?
В свои дела Тарский упорно не позволяет сунуться, какими только ухищрениями ни извращаюсь. Больше всего меня интересует, кто такая Урсула? По тому, что мне удалось уловить на невербальных волнах ощущений Гордея, она много для него значила. Неужели это то самое? Он был в нее влюблен? Поэтому сейчас такой? Любит до сих пор? Господи, я снова ревную. На этот раз к мертвой девушке. И, кажется, сильнее, чем к Элизе. Потому что относительно Урсулы в душе Тарского кроется нечто действительно весомое.
Как же это тяжело переварить!
В тот же вечер, после свадьбы, попыталась прямо спросить, кто она. Такую волну ярости почувствовала, внутри все затряслось. И ни слова в ответ, Таир просто вышел из комнаты. Интерес мой не угас, а вот желание спрашивать — да.
Встреча с Шульцем, как и договаривались, состоялась на следующий день после свадьбы, но подслушать ничего не получилось. После обеда мужчины поднялись и вышли из столовой, а мне пришлось остаться в компании хозяйки дома и оравы шумных детей. Я, естественно, быстренько состряпала больной вид и под сочувственным взглядом женщины отправилась искать уборную, однако обнаружить мужчин в доме не удалось. Прослушала все двери на первом этаже, но Тарский с этим немцем будто сквозь землю провалились! Впервые домой возвращались без споров, в молчаливой гармонии: я раздосадованная, Гордей загадочно довольный.
Во Франкфурте задерживаемся дольше, чем в других городах. К концу третьей недели мне начинает казаться, что я живу реальной жизнью. Каждый вечер проводим на каком-то общественном мероприятии. Если ничего важного не намечается, ужинаем в одном из самых популярных ресторанов. Теперь не только у Тарского, у меня тоже приличное количество знакомых наберется. Мне нравится танцевать, веселиться и общаться с людьми. И все же не могу не думать о том, что на родине уже начался новый учебный год, жизнь бежит, а я тут играю вслепую в игры взрослых дядей. Московские друзья неизбежно становятся далекими и как будто чужими. Отец за все время, что мы в Германии, один раз вышел на связь, прислав весьма странное сообщение: «Рыбак рыбака видит издалека. А рыбы мало. Рыбалка выдалась неудачной. Ужинайте без меня».
Что за чушь, черт возьми?
Может, у папы какое-то острое помутнение на фоне власти? Маму он когда-то обвинял, мол, все ее психологические проблемы являются следствием искажения действительности на фоне «звездной» болезни. А у него что?
Все это время дистанция между нами с Гордеем сохраняется. Я в каземате своих непреоборимых безумных желаний бьюсь, словно птица в клетке. Сердце огнем горит, толкает к безрассудству. Но, как ни странно, именно оглушающая масса этих полуидентифицированных эмоций впервые в жизни требует от меня быть осторожной. Опять же далеко не всегда… Бросаюсь из крайности в крайность. То отчаянно провоцирую Таира, то поспешно от него улепетываю.
Помимо всего прочего, во мне в непомерном количестве присутствует гордыня. После того как Таир заверил, что ничего нет и быть не может, стремлюсь, конечно, доказать обратное… И обязательно докажу! Лишь бы добиться своего!
Только ли в этом дело? Конечно, нет.
Одно знаю точно — беде быть. И что? Все равно гребу против течения навстречу.
Во Франкфурте нас обоих спасает то, что наедине мы остаемся лишь для того, чтобы переночевать. В остальное время водит меня мой «хеарр» по местам былых и будущих свершений. В девяти из десяти случаев я даже примерно не понимаю, чем мы занимаемся. Порой кажется, что бессмысленно бродим по улицам. Я рассматриваю витрины магазинов и бесконечно бубню о всякой ерунде, пока Тарский вдруг не объявляет, что вопрос решен.
Какой вопрос? Когда? Зачем?
— Я все еще бешу тебя? — интересуюсь периодически.
— Очень.
— Отлично! Ты меня тоже.
Иногда просыпаюсь среди ночи и крадусь в темноте к нему на диван.
— Не прогоняй, — обычно начинаю с требования. — У меня во сне двойное ранение случилось. В голову и в сердце. Могу быть агрессивной. Могу — контуженно-милой. Выбирай.
Он ничего не говорит. Молча отворачивается к стене. А молчание Тарского — это всегда «да». Забираюсь под одеяло и, конечно же, варварски посягаю на его тепло и силу. Прижимаюсь к спине, захватываю руками и ногами, льну к горячей коже щекой, вдыхаю запах и спокойно засыпаю.
Мечтаю о том времени, когда нам вновь придётся переезжать, и надеюсь, что там будут какие-то особые условия, которые вынудят его постоянно спать со мной в одной постели.
Каждый раз, когда Тарский посреди какого-нибудь мероприятия неожиданно пропадает, дико волнуюсь. И главное, каждый раз оказываюсь к этому неготовой. В какой-то момент оборачиваюсь, а его нет. Отсутствует он всегда не дольше десяти-пятнадцати минут, будто умышленно по таймеру время выдерживает. А я за эти минуты умираю от беспокойства. Сохраняю улыбку, только потому что он меня этому научил. Со слов Гордея следует, что в любой компании, где появляется наша пара, я должна держать максимум внимания на себе. Это позволяет ему оставаться незаметным и пересекаться с какими-то людьми. С кем и зачем — не говорит! А я не решаюсь активно строить козни. Неохота следующий вечер сидеть запертой в квартире. Вот и играю, попутно пытаясь извлекать хоть какую-то пользу.
— Привыкну я, милостивый господин, к праздной жизни, — в конце очередного дня со вздохом откидываюсь рядом с Тарским на подушку. — Ножки от танцев гудят.
Сегодня действую по-другому сценарию. Не пытаюсь придумать, что кошмары мучают. Сразу после ванной на него сваливаюсь. Буду давить на жалость. Вдруг пробьет?
— Может, все же попробуешь дойти до своей кровати и попытаешь спать, как большая девочка?
Вот он вроде спокойно спрашивает, а я улавливаю те самые нотки, которые подают сигналы о штормовом предупреждении.
В моей бедовой голове тотчас зреет новый план.
— Разве что ты меня отнесешь… — предлагаю максимально невинным и ослабленным тоном.
Матрас скрипит… Я прикрываю глаза и, испытывая реальное беспокойство относительно побега рванувшего к горлу сердца, резко захлопываю рот.
Когда Тарский подхватывает меня на руки, обмякаю, словно кукла. Откидываю голову, руки безвольными плетьми до пола свешиваю.
— Переигрываешь, Катенька.
Ах, да он, похоже, издевается! Ну ничего, сейчас доберемся до моей кровати, там посмотрим, кто кого…
Гордей, как обычно, намеревается швырнуть меня на матрас и отойти, но я к этому готовлюсь. Как только подходим, спешно вскидываю руки и обнимаю его за шею. Распахнув глаза, встречаю тяжелый взгляд. Ловлю в этом энергетическом бурлении собственное отражение.
— Кажется… — выдыхаю едва слышно. — У меня сейчас случится приступ.
— Какой приступ, Катенька? Хитрости? Или, может, дурости?
— Инфаркт.
— Что ты говоришь, — без какого-либо выразительного интонирования.
Ничуть не удивлен. Бровь скорее с издевкой поднимает. Решаю, что нагнать немного страху не помешает.
— Давление подскочило. Сердце вылетает. Пульс зашкаливает. Умираю. Караул!
Таир щурится, втягивает и прикусывает губы изнутри. Вдыхая, кивает и опускает руки. Я хоть свои и не разжимаю, ногами соскальзываю. К чему угодно готова, только не к тому, что Тарский, как только ступнями коснусь пола, сдерет с меня пижамные шорты. Дотягивает до колен, а дальше они сами приземляются. Трусов на мне нет, следовательно, сразу же оказываюсь с голой задницей.
Не замечаю, в какой момент оказываюсь прижатой лицом к матрасу.
Жесткое давление на затылок. Беспомощный приглушенный вскрик. Мурашечное скольжение горячей и грубоватой ладони вниз по оголившейся спине. Резкий и жгучий шлепок по ягодицам. Свобода.
Именно так, рывками воспринимаю происходящее.
Как только в полной мере осознаю свою способность двигаться, резко разворачиваюсь к Тарскому лицом. Хочу взглядом прожечь и разразиться бранью. На деле успеваю поймать одну крошечную вспышку провидения, прежде чем в сознании случается помутнение. Потому как Гордей забирается ко мне на кровать. Следующим нетерпеливым движением беспардонно избавляет меня от майки.
Господи… Черт возьми…
Не успеваю препятствовать, когда он раздвигает мне ноги и, толкая ладонями в стороны колени, устраивается между моих бедер. Прикрытый боксерами член сразу же давит мне на промежность, и я шиплю, будто от боли. Конечно же, ощущение диаметрально противоположное. Меня трясет от стремительно сгущающегося удовольствия.
Никто из нас не произносит ни слова. Тарский просто начинает двигаться… Скользит между моих половых губ. Вверх, задевая клитор, и по той же траектории обратно. Амплитуда, ввиду моих анатомических особенностей и его упорного нежелания снимать белье и входить во влагалище, небольшая. Но она столько ощущений дарит! Распаляет внизу моего живота пожар. Добывает не только огонь, но и влагу.
Я вцепляюсь Тарскому в плечи, скребу по ним ногтями и, практически не мигая, смотрю в его глаза. Понимаю, что задерживала дыхание, когда очередное движение с громким рваным всхлипыванием выбивает из моей груди сжатый воздух.
Моему напряженному телу не требуется долгих и изощренных ласк. Таир, не снимая трусов, доводит меня до оргазма. Он не целует меня и нигде особо не трогает, лишь толкается и трется о мою плоть — и я взрываюсь. Мои глаза и рот распахиваются. Тело, преодолевая давление мужского тела, изгибается дугой и раскалывается на миллиарды мелких искрящихся частиц. Из груди вырывается тягучий стон наслаждения, который постепенно, по мере нарастания, превращается в хрипловатый крик.
Тарский приподнимается и, отрывая от своих исцарапанных плеч мои руки, сходит с кровати. Все еще учащенно и прерывисто дыша, с изумлением гляжу на него. Он смотрит на меня в ответ. Точнее, на мое распластанное обнаженное тело.
— Зачем ты это сделал?
— А ты не этого добивалась?
У меня хватает стыдливости покраснеть. Очень жарко, щеки прям щиплет от этого бессмысленного выброса крови.
Ответ не предусматривается. Мы и без того оба его знаем.
Как только смущение слабнет, подбираюсь к тому, что действительно важно.
— Ты шлепнул меня!
Поверить не могу, что он это сделал, и у Тарского, конечно же, свои способы помочь мне принять действительность. Дернув мое размякшее тело вниз, вновь бесцеремонно перекатывает на живот. Замирая, дышать прекращаю в ожидании нового шлепка. И он, безусловно, следует.
— Ах ты… Не смей, черт возьми, так делать!
Планирую еще тысячу угроз на его голову обрушить, как вдруг он скользит ладонью между моих ягодиц. Касается моей влажной промежности. Проталкивает внутрь палец. Сами по себе эти манипуляции неторопливые и вместе с тем как-то слишком быстро прекращаются. Не успеваю возобновить дыхание, как Тарский скользит обратно из моего лона, протягивает теплую влагу по моему анусу, между ягодиц… И третий раз хлестко шлепает.
Взвизгиваю, стремительно вдыхая жизненно необходимый кислород, и, наконец, ощущаю свободу. Естественно, в моей груди десятки непризнанных эмоций выходят на митинг и оголтело требуют подтверждения всех своих прав. Орут и клокочут, устраивая между собой безобразные потасовки. Чувствую, что сейчас вербально способна выдать то, что даже не понимаю, и отчего-то боюсь этого взрыва. Обернувшись, лишь яростно сверлю Гордея взглядом. Не то чтобы его действия причиняли физическую боль. Прежде всего эти шлепки унизительны… И вместе с тем непонятным образом возбуждающие.
Тарский долго давит взглядом, а я лишь надеюсь на то, что мой собственный не транслирует одурелое: «Накажи меня еще!» Если это все же происходит, то мне остается лишь прибегнуть к вербальному отрицанию.
— Уходи!
Я не буду смотреть на него! Не буду думать о том, как он красив! Не буду разглядывать и желать коснуться!
— Я сказала, уходи!
Уходит, конечно. Напоследок взглядом прожигает и уходит.
И все бы ничего, но пару часов спустя, безрезультатно проворочавшись, сама к нему прибегаю.
— Ничего не говори, — шепчу в темноту и приподнимаю край одеяла. — Не говори, — повторяю, нырнув Тарскому под бок. — Слышишь? Гордей?
Вздыхает так, будто я его крайне сильно достала.
— Говоришь тут только ты, Катенька. И слишком много.
— Обними меня… — прошу с каким-то отчаянием. В груди непонятная дыра расползается. Мне очень нужно ее закрыть. — Ну, пожалуйста!
Еще один тягостный вздох.
— Только если ты закроешь рот.
— Хорошо. Молчу.
Рывок. Склейка. Горячая дрожь.
Всепоглощающая благодать.
Теперь можно спать…