28
Как море о скалы я бьюсь,
но финалы уже кто-то сочинил…
Я говорила, что многое могу пережить? Пора признать, что-то все-таки сломалось. С Тарским не пашет. Я растерзана неясной бурей эмоций. Третий день сама себе не принадлежу. Напоказ, конечно, стараюсь бодриться. Но дается это очень и очень непросто.
Нет больше совместных ночевок. Нет больше вопросов и просьб. Нет больше ничего. А я так не могу. Должна что-нибудь делать! Как-то двигаться вперед! Да Боже, хоть вбок, хоть в сторону, хоть дергаными зигзагами, но двигаться! Нельзя сидеть сложа руки, какие бы прочные канаты их не опутывали, иначе попросту сойду с ума.
Стараюсь не думать о нем. О том, что чувствую сама. О том, что чувствует он. О том, что между нами происходит. О том, чем и когда это закончится.
Не думать!
Господи… Это требует колоссальных сил.
Снова эти бесконечные прогулки, дневные визиты на кофе, встречи в ресторане. Радуюсь, потому что благодаря этой насыщенной программе удается к концу дня умотаться физически.
Только сейчас, после долгих недель наблюдения, понимаю, почему Тарский не обеспокоился всерьез моими угрозами относительно Федора. Какую бы симпатию тот ко мне ни испытывал, наше сближение невозможно. Бахтияров веселый и общительный человек, но все это часть той же игры. Не преступает черту, изначально относится ко мне как к собственности Тарского и против него он априори никогда не пойдет. Они из одной категории… Понять бы еще, какой именно? Какому культу они тут, блин, поклоняются?
И почему то же правило не работает между Гордеем и Элизой? Неужели у них давняя связь?
Ненависть к ней не притупляется. Напротив, усиливается. Знаю, что это плохо. Однако это знание не умаляет желания прихлопнуть ее, как муху.
Уверена ли я в том, что Таир в тот вечер был у Элизы? Нет, не уверена. Просто она единственная живая угроза, на которую я могу точить зуб.
— Ты ничего не съела, — это замечание вырывает меня из густого варева мыслей, в котором весь вечер кипит мой мозг.
Смотрю на Тарского, и в глазах двоится от вырвавшейся порции эмоций. Грандиозный прилив. Сходу накрывает с головой. Гул в ушах нарастает.
— Я не голодна.
— Придерживаешься диеты? — встревает за каким-то чертом Элиза. Улыбается манерно, не размыкая губ. — В последние дни необычайно хорошо выглядишь.
Если бы я обладала чуть меньшей самоуверенностью, после этого замечания обязательно решила бы, что мне действительно стоит похудеть. Благо, сомневаться относительно своего внешнего вида не в моем характере.
— Это я просто счастлива, — отбиваю преувеличенно воодушевленным тоном. — Сейчас прям на пол свалюсь и забьюсь в экстазе.
Элиза мой юмор оценивает сухим интеллигентным смешком. Умышленно медлит, прежде чем уточнить:
— И… Тому есть особая причина?
— Всегда есть.
Не хочу смотреть на Тарского. Не хочу и не планирую, но глаза будто сами собой действуют. Впрочем, никакого удовольствия мне это не приносит. Все равно, что впериться в стену.
Официанты убирают со стола, и на бордовое полотно ложатся две колоды карт. Мужчины часто после ужина играют в вист. Иногда к ним присоединяется и Элиза, но чаще все же, как и я, наблюдает. Сегодня она принимает раздачу. Кроме Тарского, Януша и Федора за столом находятся Шульц и этот красномордый «мусорок», имя которого я никак не запомню — официальный ухажер Бах.
Смотрю сейчас на них, ловлю ее взгляд на Тарском и вдруг ярчайшую уверенность испытываю… Нет, не мог Таир с ней быть! Не с ней. То, что Элизе он нравится — бесспорно, и все же в ее взгляде до сих пор горит неудовлетворенное желание обладания. Эта вспышка приносит мне такое облегчение, что я, к удивлению присутствующих, начинаю смеяться. Тихонько, конечно. Без каких-либо истеричных ноток. Внутри меня впервые за три этих тягостных дня пробивается пока еще робкое ликование.
— Простите, — выдаю с придыханием. И поясняю: — Насмешил мужчина за соседним столиком.
— Что такого смешного он провернул? — спрашивает с улыбкой Федор.
— Подмигнул мне.
— И что в этом смешного? — недоумевает блондинка.
— Наверное то, как именно он это сделал.
— И как?
Пародирую мега-альфа-брутальную мимику, на которую ввиду своего угнетенного состояния изначально отреагировала вскользь, и уже над этим смеюсь. Очевидно, догнало, как только внутренний дискомфорт отпустил. Получается удачно сгримасничать — к моему веселью присоединяются остальные. Все, за исключением Тарского.
— Который? — спрашивает он, обводя зал хмурым взглядом.
— Уже вышел, — вру я.
Только кого обмануть пытаюсь? Учитывая мое местоположение, быстро проводит какие-то геометрические расчеты и направляет взор на нужный столик.
— Русский. Не смотри на него. Не ищи проблемы. Не притягивай, — бросает мне якобы спокойным тоном, пока остальные накидывают в центр стола карты.
Что это? Предупреждение? И к чему оно?
Естественно, я смотрю. Хотя никакого интереса этот мужчина во мне не пробуждает. Пытаюсь оценить его с позиции Тарского. Ничего особенного не нахожу. Однако едва встречаемся взглядами, ощущаю, как по спине сбегает мороз. Лишь назло Таиру продолжаю смотреть. Да, мне нужен человек, который не будет связан с ним дружбой. Кому будет плевать на то, чья я жена. А этот мужчина именно таковым человеком и является.
Официант, как и в прошлые вечера, приносит нам с Элизой чай, а мужчинам — кофе.
— Скучаешь по родным пенатам? — продолжает досаждать мне блондинка в разгаре игры.
По легенде имеется в виду Берлин, в котором я родилась, выросла и нынче учусь. В действительности никогда не посещала столицу. Пару лет назад была с отцом в Гамбурге. Спроси кто-нибудь что-то конкретное, случился бы конфуз.
— Скучаю по учебе и друзьям, — выдаю относительную правду.
И похоже, пару минут назад у меня возникла достойная идея, как сбежать обратно. Не в Берлин, конечно. В Москву. Сколько можно все это терпеть?
Вновь направляю взгляд к соседнему столику и сразу же ловлю ответное настойчивое внимание того самого русского, если верить Тарскому. И смотрит он на меня, судя по всему, довольно продолжительно. Скрывая волнение, слегка улыбаюсь и отвожу взгляд.
Рядом раздается шумный выдох Тарского. Не пытаюсь проверить, из-за чего он недоволен. Я и так знаю. Чувствую… Скорее бы отключиться.
— А что ты изучаешь? — интересуется неожиданно Януш.
В другой момент его внимание здорово бы встряхнуло, потому как обычно он меня не замечает. За все время знакомства парой фраз перебросились, и те по большей части стандартные приветствия.
— Я будущий лингвист.
— Германист?
— Естественно.
— Тебя приятно слушать, — а это уже крайне сильно удивляет. Никогда бы не подумала, что он меня в принципе слушает. — Словарный запас впечатляет. Кроме того, ты строишь интересные речевые конструкции. Нетипичные для немки. Точнее, местами — не совсем типичные, местами — совсем не типичные.
Я на миг подвисаю, не зная, как реагировать. То, что он меня похвалил, приятно. Но зачем делать последнее замечание? Взволнованно сглатываю и в поисках поддержки невольно перевожу взгляд на Тарского.
— Бабушка Катрин была украинкой, — говорит он.
И это правда. Наверное, безобидная, раз Гордей об этом сообщает.
— А ты говоришь на украинском? — спрашивает Шульц, бросая на середину стола карту.
— Помню лишь пару фраз. Те, которые бабушка примешивала в… свой основной язык.
— Скажи что-нибудь, — просит такая же фальшивая немка, как и я, Элиза.
Что ж… Я к ней, в связи со своим последним открытием, чуточку подобрела.
— Не такий страшний чорт, як його малюють[1], — выдаю намеренно корявенько первое, что на ум приходит, и тут же по просьбе Шульца перевожу пословицу на немецкий.
После окончания первой партии виста Тарский неожиданно объявляет о нашем якобы общем намерении сегодня пораньше отправиться домой. Я подыгрываю, хотя слышу об этом впервые, и покорно поднимаюсь следом.
Не считая танцев, Таир редко ко мне прикасается. Но тут вдруг кладет ладонь на поясницу, скользит ею чуть выше, крепко сжимает талию и увлекает меня к выходу. Когда проходим мимо того самого мужчины за соседним столиком, тот лишь мельком смотрит на меня и переводит взгляд на Тарского. Не могу оценить ситуацию полноценно, однако чувствую напряжение с обеих сторон. Оно задевает меня косвенно, словно перекрестный огонь. Выдохнуть свободно удается лишь на улице.
Физический контакт обрывается, когда Гордей грубовато проталкивает меня вперед, заставляя шагать перед ним. Жжет взглядом затылок до самого дома. А едва за нами закрывается дверь квартиры, вдруг хватает меня за локоть и резко разворачивает к себе лицом.
— Что ты делаешь? — защищаюсь инстинктивно.
Молчит. Только ниже склоняется и целую вечность по миллиметру препарирует взглядом, хоть я выставляю щиты и шипы. Все подсекает и сносит. Будто мало мне царящей внутри разрухи?! Сгребаю по камешку, а он снова… И снова… Зачем?
Дыхание неконтролируемо учащается, становится поверхностным и шумным.
Черт возьми…
Нет, не могу я молчать, как ни стараюсь.
— Что тебе надо, черт возьми? Что ты делаешь?
— Нет, не я. Ты. Что делаешь ты, Катенька? — его сильный и обычно ровный голос низко и размеренно вибрирует напряжением.
И я, конечно же, покрываясь с головы до ног мурашками, заметно вздрагиваю.
— А что не так, я не пойму?
— Хватит прикидываться идиоткой! Сегодня у меня нет ни настроя, ни терпения на твои игры.
— А я и не играю, — мой голос дрожит в разы ярче. Ничего не могу поделать, эмоции во все стороны рвутся. — Обломайся уже, не все с расчетом на тебя делаю!
— Катерина… — явно пытается тормознуть меня Тарский.
Только мне уже плевать.
— Что «Катерина»? Что? Не пошел бы ты?!
Этот неосторожный посыл стирает с его лица остатки хладнокровия. Он движется плавно и стремительно, словно хищник. Жестко стискивает мой подбородок пальцами и резко подтаскивает меня к ближайшей стене. Припечатывает с такой силой, что у меня дыхание спирает.
— Еще раз, мать твою, Катенька, позволишь себе нечто подобное, просидишь под замком до конца срока.
Если представить, что нервная система в моем организме — хитросплетенное ожерелье, то он этой угрозой тянет пресловутую ниточку и распускает часть структуры. Бусинки высыпаются из моего тела. Со звоном отскакивают от поверхности, забивая своим звенящим стуком слух.
Не сразу улавливаю, что именно воспроизвожу в ответ.
— Какого срока? — расплескиваю эмоции, забывая об элементарной осторожности. Каждый вдох как приток воздуха к пламени. Разгораюсь. — Я, блин, тебе не пленница! Расскажу отцу, как ты со мной тут обращаешься, пожалеешь!
Лицо Таира резко сливается с моим. По-другому это не объяснить. Непродолжительно давит лбом в переносицу, затем, после агрессивного смещения, от которого я приглушенно взвизгиваю, скулой на скулу, губами на губы. Если бы не бушующая между нами ярость, решила бы, что он желает меня поцеловать, и воспользовалась ситуацией. Но сейчас напор настолько сильный, что у меня болят лицевые кости и стирается о зубы слизистая. Воспаленная жесткой щетиной кожа пылает и жжет. Дыхание обрывается, а возобновившись, становится хрипящим и одновременно свистящим.
— Все, что я делаю с тобой и для тебя — никак не связано с твоим отцом. А то, что совершаю для него и против него — не связано с тобой. Два разных берега. Так тебе понятно? Уясни ты, блядь, наконец, — эта грубая и надрывная речь буквально врывается в меня. Парализует, останавливая абсолютно все процессы. — Сначала была ты, потом — он. Запомни это, мать твою, на будущее! Обязательно запомни.
— Больно… — все, что могу выдохнуть севшим и сдавленным голосом. Приходится отмереть, иначе он меня просто придушит. — Больно…
Тарский отстраняется, но продолжает удерживать меня у стены руками. Давит на плечи настолько, что у меня физиологический лордоз исправляется. Затылок в одну линию с задней частью шеи выравнивается и поясничный прогиб исчезает.
Остеопат, блин!
— В Москве было легче… — роняю я сердитым и одновременно плаксивым тоном. — Я хочу домой!
— В Москве было проще, потому что ты слушалась. А здесь… Ты забыла главное правило, Катя, — его голос садится, но силы своей не теряет. Дожимает меня до критического состояния. Сердце с переменным успехом выполняет свои функции. — Я говорю — ты делаешь. Если я говорю: «Не смотри» — ты закрываешь глаза. Если говорю: «Не дыши» — ты прекращаешь дышать. Если говорю: «Падай» — ты, мать твою, падаешь.
Каждой фразой припечатывает. Врывается, ломая остатки сопротивления. Смотрю, слушаю и впитываю неуправляемые волны его эмоций. Стоим нерушимо друг против друга, даже когда Тарский замолкает. Не разрываем зрительный контакт. Оглушающе громко и удушающе часто дышим.
Значительно позже, совершив медленный и глубокий вдох, отступает. Прикрывая веки, разворачивается и шагает в комнату.
Отмираю и я. В попытках восстановиться, так же планомерно перевожу дыхание. И… несусь следом за ним.
— Ты меня запутал! Что значит то, что ты сказал? Почему так говоришь, словно не зависишь от моего отца? Какого черта тогда мы тут делаем? Таи-и-и-р-р?
— Иди к себе, Катя, — произносит разительно тише и спокойнее, чем выдавал до этого. Я не двигаюсь, но и сказать что-то как будто не решаюсь. Тогда Тарский оборачивается и рявкает так, как никогда прежде не слышала: — Я сказал, убирайся!
Саму себя скоростью, с которой улепетываю, удивляю. Не знаю, что именно меня так подгоняет. Наверное, я просто чувствую, когда хватит. Дальше нельзя, убьет.
Похоже, Таир сегодня исчерпал все резервы самоконтроля. И я не знаю, как к этому относиться.
[1] Не так страшен черт, как его малюют.