31
Я не твоя война, я же тебе нужна.
Проверила…
Сплю, очевидно, недолго. Не больше пятнадцати минут. Вздрагиваю и разлепляю веки, когда автомобиль прекращает движение.
— Где мы? — спрашиваю, когда Тарский выбирается со мной из салона. — Чей это дом?
Территория мне незнакома, но волнения нет. С Гордеем я спокойна.
— Друзей.
В холле нас встречает высокая женщина в длинном темно-синем халате. Быстро окинув нас взглядом, никаких эмоций не выказывает, хотя я знаю, что мы оба в крови. Особенно, Тарский.
— Проходите сразу в кабинет, — говорит на немецком. — Я переоденусь и спущусь.
— Это врач? — шепчу, едва мелькает догадка.
— Да.
— Зачем? — начинаю беспокоиться. — Со мной все хорошо. Давай просто поедем домой…
Гордей молча вносит меня в помещение, которое по обстановке напоминает больничный кабинет, и опускает на высокую кушетку. Приходится ловить простынь, в которую завернута, чтобы не обнажиться. Вцепляюсь в ее края пальцами, сжимаю со всех сил. Судорожно и учащенно дышу. Лихорадочно бегаю глазами, пока не ловлю взгляд Тарского.
— Зачем? У меня ничего не болит!
Вру, конечно. Но совсем немного. Боль терпимая. Уверена, что справлюсь с ней.
— Нужно убедиться, что нет серьезных повреждений.
— Пожалуйста, нет… Я грязная… И… Не хочу, чтобы меня трогали…
— Карлу кровь не смущает. Это ее работа.
— Да, но… — не знаю, как выразить все, что чувствую. Эмоции сбились и застряли комом в горле. — Ты будешь присутствовать?
— Хочешь, чтобы я вышел?
Замираю, глядя на то, как высоко вздымается его грудь. Чувствую, что он тоже кипит. Вот-вот крышка взлетит и… Что тогда будет?
— Нет… Не знаю… — не могу решить. Смущаюсь, но отпускать Гордея не хочу. — Наверное… Лучше останься.
Он кивает и прислоняется к стене напротив кушетки. Как будто умышленно заставляет себя сохранять неподвижность, а внутри… ощущаю, что так же, как и у меня, все трещит и рвется. Скольжу взглядом по окровавленной рубашке, поднимаюсь обратно к лицу и вздрагиваю. Не из-за крови… Сейчас это вообще неважно. Встречая бурлящую темноту глаз Таира, пытаюсь справиться с хлынувшими на тело приливами дрожи. Хочу что-то сказать и не могу.
Из него выходит напряжение, из меня — оцепенение. Трудно предположить, что получится, если позволим всему этому выйти. Тарский подавляет, и я чувствую, что тоже должна. Пытаюсь.
— Итак, — бодро врывается в кабинет Карла. — Полный осмотр, я правильно поняла?
— Да, — резко бросает Таир.
— Хорошо, — кивает врач и, фокусируясь на мне, улыбается. — Как тебя зовут?
— Катя, — отвечаю машинально.
Спохватившись, вновь испуганно ищу глазами Гордея. Он сухо кивает, давая понять, что ничего страшного не произошло, и я немного расслабляюсь.
— Катя, — повторяет Карла с той же улыбкой. Если бы мы находились в какой-то другой ситуации, ее произношение меня бы позабавило, но сейчас я не могу даже улыбнуться в ответ. — Давай снимем это, — прихватывает край простыни пальцами. Я разжимаю свои и через пару секунд оказываюсь полностью обнаженной. — Угу, — оценивая меня взглядом, на мгновение становится абсолютно серьезной.
Затем бросает перепачканное кровью белье в пластиковый контейнер и, ополоснув руки, натягивает перчатки.
— Приляг на спину, Катя.
Выполняю указание, радуясь, что при этом могу смотреть на Тарского. Его взгляд как будто еще чернее становится. Стеклянным, горячим и колючим ощущается, но не отталкивает.
— Ты любишь цветы? — с улыбкой спрашивает Карла, начиная осмотр с лица. — Какие цветы тебе больше нравятся? — уточняет после моего растерянного кивка.
Быстро и вместе с тем осторожно прощупывая каждую косточку, попросту отвлекает меня, и я с удовольствием ведусь.
— Розы.
— Какие? — не прекращая улыбаться и попутно исследовать меня визуально, спускает ладони к груди. Перебирает пальцами ребра. Я периодически морщусь и охаю, но в целом выдерживаю процедуру достойно. — Белые? Розовые? Красные? Кремовые?
— Разные, — выдыхаю с трудом, когда ее теплые пальцы прикасаются к животу. Тут не больно, просто непривычно. И немного неловко. — Красные, наверное, больше.
— Мне тоже, — улыбается еще шире. — Проникновение было? — так же легко спрашивает, скользнув пальцами между моих бедер.
Резко вдохнув, нахожу взглядом Тарского. То, что читаю в его глазах, заставляет подавиться проглоченным воздухом. Я не кашляю, а как будто умираю. Все внутри меня стынет. По телу проходит жаркая волна. А следом, ей вдогонку, летит ледяная. Стягивая кожу, вызывает отчетливую дрожь. Вместе с этими конвульсиями происходит инстинктивное движение диафрагмы. Дышу громко, часто и отрывисто.
Смотрю в потолок, когда сообщаю:
— Нет… Он не успел… Только трогал…
От стены отлетает тяжелый выдох.
— Тогда у меня все. Поднимайся, Катя, — говорит Карла и помогает мне сначала сесть, а после спуститься с кушетки. — Пока я буду писать назначение, можешь воспользоваться ванной. На тумбочке найдешь чистую одежду.
Стянув перчатки, отходит к столу. А я спешу скрыться за указанной дверью. Несмотря на слабость, хочется поскорее смыть с себя грязь. Шагаю в душевую и выкручиваю смеситель на полный напор. Голова кружится, поэтому держусь ближе к стене. Ладони от кафеля практически не отрываю. Просто стою и собираюсь с силами, чтобы взяться за губку.
Прикрываю глаза и вижу эту проклятую рожу, ощущаю мерзкие прикосновения, фантомно испытываю боль… Очень хочется разреветься, только боюсь, что прорвет меня, как плотину, и снесет все. Нет, нельзя расклеиваться… Желаю забыть этот день, как будто никогда его и не было.
Я смогу… Смогу…
Дергаюсь и пошатываюсь, теряя равновесие, когда дверь отворяется…
Дергаюсь и пошатываюсь, теряя равновесие, когда дверь отворяется. Смотрю на вошедшего сквозь толщу воды.
— Помогу тебе, — как-то слишком уж холодно сообщает Тарский.
Я молчу, и он ступает в кабину. Ни брюки, ни рубашку не снимает. Прикасаясь, действует относительно деликатно и абсолютно равнодушно, но то и дело причиняет боль. Дышу рывками и приглушенно попискиваю, пока длится процесс мытья.
— Боишься меня? — вибрирует над ухом после очередного сдавленного шипения с моей стороны.
— Нет.
— Хорошо.
Не знаю, зачем ему это спрашивать, и зачем озвучивать этот краткий вывод. Да и нет сил ломать голову. Просто стою и жду, когда с купанием будет покончено.
— Клара ждет в кабинете. Проводит тебя в спальню.
Отступает, чтобы я могла выбраться, но я не спешу уходить.
— А ты?
— Помоюсь и тоже приду.
Такой ответ меня устраивает и я, выказывая одобрение, киваю.
— Мы останемся до утра?
— Да.
— А потом?
— Уедем, — отвечает лаконично. Медлит и все же добавляет: — В Берлин.
— Но… Мое лицо…
Несмотря на то, что этот псих старался истязать тело, лицу тоже досталось. Вряд ли в таком виде можно без проблем пройти регистрацию на рейс.
— На машине.
— Хорошо, — еще раз киваю и выбираюсь из кабины.
Клара оставила для меня пижаму и халат. Только я не уверена, что смогу натянуть брюки, поэтому ограничиваюсь халатом. Слышу, как Таир раздевается, но не оглядываюсь. Вернувшись в кабинет, принимаю лекарства, которые подает Клара, и поднимаюсь вместе с ней в спальню.
Дождаться Тарского не удается. Очевидно, один из препаратов действует, как седативное, и я снова буквально проваливаюсь в сон.
Пробуждение выдается ужасным. Обрушивается жестокой, яркой и болезненной реальностью. Психологически оглушает больше, чем физически. Хотя и физически пронизывает иглами все тело.
В комнате все еще темно. Я, должно быть, спала всего несколько часов. Не в силах сдержаться, тихонько постанываю и, перемещаясь, пытаюсь подняться.
Вспыхивает прикроватный светильник, и я вижу сидящего рядом Тарского. Он протягивает мне лекарства и стакан с водой.
— Выпей.
Когда послушно проглатываю и запиваю, так же приглушенно добавляет:
— Постарайся не двигаться, сейчас попустит.
— Мне кажется… Даже дышать больно…
— Знаю, — выдыхая, садится и смотрит на меня.
Я закрываю глаза. Спустя пару минут открываю, Таир продолжает разглядывать.
— Почему ты не спишь? — ничего не могу поделать с тем, что голос дрожит.
Улавливаю, что его дальше разбирает. Все это время, пока я спала… Он даже не попытался лечь. И сейчас… У меня волосы на загривке встают дыбом, когда он срывается, яростно с надрывом орет:
— Ты хоть представляешь, чем это могло закончиться? Понимаешь, что я чувствовал, пока искал тебя? Меня на куски разбросало, когда узнал, что ты у него! А если бы не успел? Если бы он тебя изнасиловал?! Представляешь, как бы это было? Он бы на тебе живого места не оставил! Часами измывался бы, разрывая твое тело по миллиметру, а после придушил бы и бросил в какой-нибудь канаве! Ты это, мать твою, понимаешь? Катя?!
Вместо ответа из меня вырывается судорожное всхлипывание. Часто-часто киваю, соглашаясь сразу со всем. А Тарский, будто избавившись, наконец, от бродившего внутри него ужаса, шумно выдыхает и, склоняясь, осторожно загребает меня руками и опускает к себе на колени. Я тут же обвиваю его руками и прижимаюсь к горячей груди мокрым лицом.
— Ты когда-то спрашивала, есть ли у меня кто-нибудь из родни. Сестра была. Ульяна, — теперь его охрипший голос настолько тихий, что приходится тормозить всхлипывание и прислушиваться.
— Почему была? Что с ней произошло?
— Ее изнасиловали, а после убили и выбросили в лесополосе.
Осознаю, что криком, а затем этим сухим, словно выжатым тоном, душу передо мной вывернул. Догадываюсь, что спроецировал это несчастье на меня. Представляю, что ощущал — он дает это прочувствовать. Через меня эти эмоции выпускает.
Все осознаю, но сказать ничего не могу. Просто всхлипываю и, крепче прижимаясь, продолжаю плакать.
— Урсула — это Ульяна, — добивает, складывая еще одну крошечную частичку пазла.
— Мне жаль, — выдыхаю, как только получается. — Мне очень жаль…
— Больше не смей никуда без меня уходить, — сдавить меня не может. Вместо этого сгребает в кулаки халат на спине. Тот под жуткий хруст костяшек сползает по моим плечам. Но мне плевать, даже если Тарский его совсем на лоскуты разорвет. Не ударит же… Сознательно боль не причинит. А все же страшно и тяжело ощущать его гнев. — Не смей, Катя.
— Не буду, не буду… Обещаю.