Глава 3.2

Дверь «Ржавого Якоря» захлопнулась за спиной с тем же окончательным, бесповоротным стуком, что когда-то сопровождал закрытие машины. Но если тогда это означало начало работы, погружение в знакомый, хоть и грязный мир улиц, то теперь был прыжок в абсолютную неизвестность. Первый же глоток этой неизвестности обжёг лёгкие до слёз.

Воздух снаружи оказался не просто холодным — влажным, тяжёлым, на удивление чистым, будто выстиранным ночным ветром с моря. После спёртой, пропитанной запахами старого дерева и человеческих тел атмосферы таверны, эта ледяная свежесть ударила в голову подобно хлысту. Сделала непроизвольный глубокий вдох, и холод вошёл в грудь тонкими, острыми иглами. И тут же, с чудовищной, фотографической точностью, память выбросила на поверхность совсем другой воздух. Разреженный, звенящий, холодный до боли. Воздух, рвавшийся мимо ушей свистом, вырывавший из груди последний крик. Воздух Лучезарной площадки в тот миг, когда я отправилась в свободное падение, в кромешную тьму.

Ноги сами собой подкосились. Мир на мгновение поплыл, закружился, превратившись в калейдоскоп из серых стен, бледного неба и испуганно бьющегося сердца. Судорожно выдохнула, пытаясь вытолкнуть навязчивый призрак, и впилась взглядом в спину Рилет. Та стояла в паре шагов впереди, расправив плечи, с деловым видом окидывая взглядом пустынную улицу. Плотная пёстрая куртка, жилет с бесчисленными карманами, уверенная поза — всё это стало единственным твёрдым ориентиром в внезапно пошатнувшемся мире. Вцепилась в ремень сумки, сжав грубую ткань до онемения пальцев. «Я здесь. Не падаю. Стою на твёрдой, хоть и гнилой, земле».

— Бр-р-р, знатно тут подморозило, — констатировала Рилет, потирая руки. Её дыхание тоже вырывалось густыми клубами пара, но в голосе не звучало ни страха, ни смятения — лишь лёгкое раздражение на погоду. — Ничего, разомнёмся в пути. Пошли, кузина, долго тут не задержимся.

Она тронулась с места быстрой, энергичной походкой, и пришлось последовать за ней, словно тень, ощущая, как дрожь медленно отступает, сменяясь леденящим онемением. Шли по узким, извилистым переулкам Стек-он-Тента, и город в этот предрассветный час представал совершенно иным существом — безлюдным, почти прекрасным в своём убожестве.

Тусклый, размытый свет зари цеплялся за островерхие крыши фахверковых домов, окрашивая посеревшие от времени балки в мягкие, лиловые тона. Кривые стёкла окон блестели мутными слепыми очами. Под ногами шуршали остатки ночного мусора, а из щелей между булыжниками поднимался лёгкий, колкий пар — словно дыхание спящего города. Стояла тишина, настолько глубокая, что отчётливо слышалось, как где-то размеренно, словно метроном, капает с крыши вода. Эта непривычная тишь давила на уши почти так же сильно, как вчерашний оглушительный гам. Была в ней обманчивая, зловещая нотка — настоящее затишье перед бурей.

Шла, втянув голову в плечи, всем существом ощущая эту атмосферу. Она становилась полной противоположностью звенящей, стерильной тишине Имперского дворца. Та была искусственной, выстраданной, рождённой заклинаниями и заговорами. Эта же — природной, грязной, пропахшей влажным камнем и спящей нищетой. И не оставалось в ней места для лживых улыбок, для отполированных до блеска слов. Здесь всё являлось тем, чем было: гниль — гнилью, камень — камнем.

Рилет, не снижая темпа, петляла по лабиринту знакомых лишь ей одной улочек. Двигалась с уверенностью местной жительницы, но в осанке, в быстром, сканирующем взгляде, скользящем по тёмным подворотням, читалась привычная осторожность дикого зверя на чужой территории. Не встретили ни души. Лишь однажды из-за угла донёсся пьяный храп, да из окна второго этажа кто-то неуклюже выплеснул содержимое ночного горшка — пришлось шарахнуться в сторону, чтобы избежать неприятной участи. Рилет лишь фыркнула и ускорила шаг.

Вскоре оказались в глухом, нежилом квартале, упирающемся прямо в массивную городскую стену. Камни здесь выглядели особенно древними, покрытыми толстым слоем мха и лишайника. И в этом монолите зияла дыра — не арка, не потайная калитка, а именно дыра, неровная и грубая, будто стену проломили тараном много лет назад, а потом кое-как залатали. Латали, впрочем, спустя рукава: несколько гнилых, почерневших досок были просто приставлены к проёму, не приколоченные, а лишь слегка прислонённые, словно в насмешку над самой идеей защиты.

Рилет, не колеблясь, подошла к этому импровизированному выходу.— Знаю короткий путь, — бросила через плечо, ухватившись за край самой большой доски. Мускулы на руке напряглись, и с лёгким скрипом она отодвинула тяжёлую, сырую древесину в сторону. — А то у главных ворот наверняка толпа. Вперёд, кузина!

Сделала широкий, театральный жест, приглашая войти в эту чёрную пасть. Замерла на месте, охваченная внезапным, иррациональным страхом. Пролезть через эту дыру... казалось унизительным. Настоящим бегством — не побегом благородной беглянки, а бегством крысы, пробирающейся через щель в плинтусе. Предлагали улизнуть через подобие канализационного люка.

Взгляд скользнул по грубым камням, влажному мху, этой жалкой преграде из досок. И вдруг наступило осознание: вот она, настоящая Авалория. Не турниры с рыцарями в сияющих доспехах, а именно это — грязь, запустение и необходимость пробираться там, где не следят сильные мира сего. Тот самый «фильтр», о котором говорила Рилет, только наоборот: не тебя фильтруют, а ты сам фильтруешься, выбирая самый грязный, но единственно верный путь.

Сделала шаг вперёд. Затем другой. Низко наклонила голову и протиснулась в проём. Камни зацепились за рукав плаща, оставив тёмный влажный след. Внутри царили теснота, темнота и запах сырой земли с плесенью. На мгновение охватила паника клаустрофобии, но сильная рука тут же схватила за локоть и резко протолкнула вперёд.

— Не залипай, — послышался спокойный голос Рилет. — Всего пара шагов.

Действительно, через мгновение оказалась на другой стороне, едва не споткнувшись о кочку. Рилет последовала следом, с лёгкостью вернув доску на место и скрыв от посторонних глаз наше вторжение. Или всё же бегство?

Оказались на узкой, размытой дождём тропинке, пролегавшей между подножием стены и канавой с мутной застойной водой. Выпрямилась, отряхивая с плаща прилипшие травинки и комья грязи. Унижение жгло щёки, но сквозь него пробивалось странное, почти дерзкое чувство свободы. Систему обманули. Выбрались не так, как положено.

— Теперь к воротам, но с другой стороны, — прошептала Рилет, указывая рукой вдоль стены. — Тише мыши, двигаемся медленно.

В полуприсяде двинулись, прижимаясь к холодным шершавым камням. Через несколько минут из-за поворота послышались голоса, скрип телег, ржание лошадей. Присели в кустах колючего незнакомого кустарника и заглянули наружу.

Прямо перед нами, в каких-то ста метрах, высились массивные, окованные железом городские ворота. Перед ними, как и предсказывала Рилет, выстроилась длинная, неторопливая очередь из телег, вьючных животных и пеших людей. И была стража — не пятеро, как вчера, а целый отряд. Они не просто стояли, а работали: двое стражников в синих плащах с единорогом методично обходили очередь, заглядывая в повозки, задавая вопросы, проверяя бумаги у купцов. Движения их были выверенными, лица — уставшими и недружелюбными. Один, с лицом, покрытым шрамом, грубо потряс за плечо какого-то крестьянина, заставив того вздрогнуть и опустить голову.

Холодная волна страха прокатилась по животу. Инстинкт, отточенный годами работы с системой, сработал безошибочно. Представила себя в той очереди: оценивающие, подозрительные взгляды, скользящие по лицу, одежде, сумке на боку. Неизбежные вопросы: «Имя? Цель визита? Откуда?» Любая ложь, малейшая заминка, намёк на нервозность — и задержание стало бы неминуемым. Отвели бы в сторону, начали копать. А учитывая статус беглянки из Лунной Империи без документов, это привело бы прямиком в тюрьму. Или к чему-то куда более страшному.

Вчерашнее нежелание проходить официальные фильтры оказалось отнюдь не паранойей, а голосом самого выживания. Наблюдала за этой сценой, ощущая, как внутри всё сжимается в тугой ледяной узел. Поступили правильно. Стали нарушителями. И в этом мире, судя по всему, лишь нарушители могли сохранять свободу.

— Видишь? — тихо прошептала Рилет, её губы изогнулись в едва заметную усмешку. — Весь день бы тут проторчали. А так... мы уже в пути.

Она двинулась назад, и пришлось последовать за ней, пока не оказались на безопасном расстоянии от ворот. Когда поднялись во весь рост и вышли на грунтовую дорогу, ведущую прочь от города, невольно обернулась.

Стек-он-Тент застыл в утренней дымке — серый, угрюмый, ощетинившийся зубчатыми стенами. Казался огромным неприступным монстром, которого только что удалось обмануть. Из его пасти-ворот всё ещё выползала медлительная очередь, а над ним висело облако городского смрада, смешанного с дымом печей.

— Ты права, так намного быстрее, — прозвучал собственный сиплый голос. Зябко повела плечами, пытаясь согреться, но внутри не было радости от удачного манёвра — лишь знакомая до тошноты тревога. Та самая тревога беглеца, знающего, что за ним могут прийти в любой миг. Избежали одной ловушки, чтобы броситься в пасть другой: в бескрайние открытые пространства, где были видны как на ладони.

Повернулась спиной к городу и сделала первый шаг по грунтовой дороге. Земля под ногами оказалась мягкой, влажной, слегка пружинящей, поглощающей звук шагов. Это был путь на север — в столицу, к турниру.

С каждым шагом чувство точки невозврата нарастало, смешиваясь с горечью, страхом и той странной, почти болезненной остротой восприятия, что обостряет все чувства, когда позади — пропасть, а впереди — лишь неизвестность. Мы оставались двумя точками на бескрайней, безразличной карте.