Эпилог

Я проснулась от удара молотка.

Не от крика, не от звона оружия и даже не от того особого шороха, после которого тело само решало, что пора хвататься за нож. Просто кто-то снаружи с размаху вогнал железо в дерево. Через секунду удар повторился, потом ещё раз, и с потолочной балки посыпалась тонкая известковая пыль.

Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь.

Молоток. Скрип пилы. Мужской голос во дворе ругался с кем-то из-за длины доски. Из нижнего этажа донёсся голос Рилет, который спорить умел даже с каменной стеной и, подозреваю, однажды выиграл бы.

Рядом Каллан дышал ровно, повернувшись на бок. Одна рука лежала поверх одеяла, другая исчезла под моей подушкой. Я заняла почти две трети кровати, отобрала большую часть одеяла и каким-то образом ещё успела прижать его локоть к матрасу.

За месяц совместной жизни я выяснила о себе много нового. Например, что могу спать крепко, если знаю, кто лежит рядом. И что во сне веду территориальные войны с текстилем.

Вот так плотнее и с более ехидной Алисой:

— Не смей, — сказала я.

Каллан открыл глаза слишком спокойно для человека, которого якобы выдернули из сна.

— Что именно?

— Изображать невинно спящего. Ты не спишь уже минут пять.

Он покосился на локоть, который я всё ещё прижимала к матрасу.

— Семь.

— Тем более. И всё это время молчал?

— Ждал, когда ты сама меня отпустишь.

— То есть проводил наблюдение?

— Можно и так сказать.

— Великолепно. Объект исследования предупреждён не был, методика сомнительная, выборка из одного человека.

— Но результат есть.

— Есть. Теперь я знаю, что ты способен семь минут лежать неподвижно, если боишься разбудить женщину.

Я убрала голову с его руки, но одеяло оставила себе. Каллан сел, провёл ладонью по лицу и потянулся за рубашкой, висевшей на спинке стула. На боку, там, где два месяца назад копьё прошло между нижними рёбрами, остался грубый розовый след. Рана давно закрылась, но он всё ещё иногда берёг корпус при резком повороте. Лекарь в Артории предсказывал, что ещё месяц Каллан будет ощущать последствия, если не попытается лично поднимать стены, чинить крышу и таскать брёвна.

Каллан воспринял это как перечень дел на ближайшее время.

— Сегодня ты не лезешь на крышу, — сказала я, пока Каллан застёгивал рубашку.

— Я вчера не лез.

— Вчера ты держал лестницу человеку, который лез. Позавчера менял балку в конюшне.

— Она треснула.

— Поэтому существуют плотники.

— Они были заняты крышей.

— Каллан.

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, которым обычно оценивал вероятность, что я сама устану спорить и отстану. За последний месяц статистика должна была уже чему-нибудь его научить.

— Хорошо. На крышу не полезу.

— И ничего тяжелее Рилет сегодня не поднимаешь.

Он помолчал.

— Рилет тяжелее выглядит, чем весит.

Я резко села, и одеяло сползло до пояса.

— Очень хорошо. Повторишь это ей за завтраком.

— Нет.

— Почему? Только что звучал уверенно.

— Я не настолько плохо хочу прожить сегодняшний день.

Я рассмеялась и на секунду прижалась лбом к его плечу. Каллан не двигался, пока я сама не обняла его за талию, и только тогда положил ладонь мне на спину.

Это тоже стало привычкой. Не ритуалом, не осторожностью человека, который боится прикоснуться. Скорее тихим правилом, которое однажды пришлось выучить слишком дорогой ценой, а потом оно перестало требовать усилий.

Два месяца назад мы ещё стояли в Артории среди турнирных трибун, королевских следователей, переписанных реестров и людей, которым возвращали имена. Первый месяц после Турнира прошёл там же. Показания, сверка документов, врачи, допросы, снова показания. Я несколько раз сидела напротив Восса до глубокой ночи, заставляя его отделять то, что доказано, от того, что удобно предположить, а он в ответ заставлял меня делать то же самое. Где-то к третьей неделе я поймала себя на том, что за завтраком читаю списки поставок Дамиэна и не помню вкуса еды.

Тогда и остановилась. Не сбежала. Просто перестала считать своим долгом лично смотреть в каждую яму, которую успели выкопать другие люди.

Месяц назад мы приехали в Вернскую долину.

Формально у меня была собственная спальня — светлая, с двумя окнами и шкафом, который Элейн освободила ещё к нашему приезду. Там лежала часть моих вещей, стоял у стены дорожный сундук и каждое утро служанка открывала ставни. Я ночевала в той комнате три раза. Последний — почти четыре недели назад.

Переезд мы не обсуждали. Просто однажды моя зубная щётка поселилась у Каллана, потом расчёска, рубашки и всё остальное. Рилет назвала это «ползучей оккупацией». Каллан заметил, что я хотя бы не собираю налоги.

Меня почему-то больше занимало, что всё это теперь было здесь.

С Калланом оказалось проще, чем с этим словом.

Я знала, что мы пара. Рилет знала. Феордан знал. Горст знал и однажды попросил предупреждать, если мы собираемся ломать мебель, потому что хорошая древесина в долине стоит дорого. Даже Эдгар де Верн знал, хотя демонстративно не знал вообще ничего, связанного со мной.

Труднее было думать «наш дом».

Дом вообще оказался подозрительной вещью. Слишком много постоянных предметов. Слишком много мест, где начинаешь автоматически знать, какая дверь заедает в сырость и на какой ступени лестницы нужно ставить ногу ближе к стене. В первый день я могла проснуться, собрать всё своё имущество за десять минут и уйти. Через месяц это уже было бы логистической операцией.

На тумбочке у кровати лежал маленький кожаный мешочек. Я развязала шнурок и вытряхнула на ладонь прозрачную каплю, внутри которой застыл серебряный листик.

Он всё ещё был тёплым.

Никаких новых чудес. Никаких тайных надписей, пророчеств и внезапных вспышек. Просто тепло — едва заметное, живое. Ветроцветка обещала, что он поможет в час величайшей нужды, и отказалась объяснять как. За последние два месяца у меня было достаточно поводов назвать нужду великой, но листик, похоже, обладал собственным мнением о шкале катастроф.

Я положила его обратно.

Осколка рядом не было. Он уже несколько недель находился у Горста, и отсутствие привычной холодной тяжести в кармане сначала раздражало, потом стало почти полезным. Нельзя бесконечно смотреть на мир через инструмент, который показывает структуру, но не объясняет смысл. Иногда приходится просто смотреть.

— Опять листик проверяешь? — спросил Каллан, затягивая пояс.

— А вдруг за ночь он решил перестать быть загадкой и превратился в инструкцию.

— Не решил?

— Нет. Феи, похоже, тоже считают, что таким как я полезно страдать.

Каллан кивнул на дверь.

— Пойдём вниз. Рилет уже проснулась, значит, завтрак либо готов, либо скоро станет жертвой ремонта.

Я только успела убрать листик, когда снизу донеслось:

— Если кто-нибудь ещё раз скажет мне разводить известь «на глаз», я этот глаз ему и замурую!

Каллан посмотрел на меня.

— Видишь.

— Убедил. Пойдём спасать завтрак.

Во дворе пахло влажным деревом, дымом и свежей штукатуркой. Поместье де Вернов не было замком. Я ожидала чего-то более мрачного — башен, зубчатых стен, галереи портретов, в которой каждый предок смотрит на тебя как на плохо вложенный капитал. Вместо этого получила большой старый дом из серого камня, пристроенный и перестроенный столько раз, что даже Рилет перестала угадывать возраст отдельных стен.

У центрального крыла меняли крышу. Южную галерею уже перекрыли новой черепицей. В конюшне заменили две балки, колодец очистили, кухонную печь переложили, а восточное крыло пока стояло закрытым, потому что денег на всё сразу не хватало даже у Рилет, которая относилась к финансовым ограничениям как к личному оскорблению.

Во дворе она стояла, уперев руки в бока. Рыжие волосы были собраны кое-как, на носу белела известка.

Перед ней переминался плотник лет сорока.

— Я не говорю, что вы вор, — объясняла Рилет с удивительным спокойствием. — Я говорю, что в вашей смете восемьдесят две доски, а привезли семьдесят девять. Это может быть ошибка. Может быть плохой счёт. Может быть божественное вмешательство. Но пока боги не придут и не покажут мне три доски, я заплачу за семьдесят девять.

— Госпожа Склоур, три пошли на распорки…

— Прекрасно. Покажите распорки.

— Их уже сняли.

— Тогда покажите снятые распорки.

Плотник посмотрел на меня с выражением человека, встретившего представителя власти.

Я подняла руки.

— Не ко мне. Я здесь тоже живу за её счёт.

— Наконец-то честный человек, — сказала Рилет. — Иди есть. Элейн уже дважды спрашивала, где вы. А этот господин сейчас вспомнит, куда делись мои доски.

— Твои?

— Я их оплатила.

— Дом вообще-то де Вернов.

— Пока я оплачиваю крышу, дождь будет падать на мою собственность. Я так считаю.

Каллан посмотрел на плотника.

— Три доски вчера лежали у северной стены.

Рилет медленно повернулась к нему.

— И ты молчал?

— Хотел посмотреть, когда вы заметите.

— Алиса, забери своего мужчину, пока я не выставила ему счёт за зрительское место.

«Своего мужчину» я услышала слишком отчётливо. Обычно я бы отшутилась, но на этот раз не захотелось.

— Пойдём, — сказала я Каллану. — Пока нас обоих не внесли в смету.

Он едва заметно улыбнулся.

Столовая де Вернов выглядела так, будто пережила три войны и одну Рилет. Стены ещё сохраняли тёмные прямоугольники на местах снятых гобеленов, зато окна уже закрывались без посторонней помощи, а длинный стол был отскоблен до светлого дерева.

Элейн, мать Каллана, сидела у дальнего конца с чашкой чая и несколькими полосами ткани на коленях. Вблизи сходство с Калланом не бросалось в глаза, пока она не поднимала взгляд. Тогда становилось заметно: та же способность сначала остановить эмоцию внутри, а уже потом решить, показывать её или нет.

— Вы опоздали, — сказала она.

— Рилет задержала, — ответил Каллан.

— Рилет обвиняет плотника в краже трёх досок.

— Они у северной стены.

Элейн посмотрела на сына.

— Ты ей сказал?

— В конце.

— Это уже прогресс. В детстве ты мог молчать часами, если считал, что человек сам должен догадаться.

Каллан сел напротив.

— Теперь я даю людям шанс.

Элейн усмехнулась.

— Великодушно с твоей стороны.

Я взяла хлеб и сыр, наблюдая, как они разговаривают. За месяц я ни разу не слышала от Элейн ласкового уменьшительного имени, не видела, чтобы она тянулась поправить ему ворот или проверить, не замёрз ли он. Их близость, если она вообще восстанавливалась, делала это не через привычные семейные жесты. Они обменивались фактами. Спорили о расходах. Иногда вспоминали что-то нейтральное. И каждый такой разговор выглядел почти буднично, пока не вспоминалось, сколько лет они до этого почти не разговаривали вообще.

— После полудня приедет красильщик из Эстервальской долины, — сказала Элейн. — Если Рилет не успеет с ним поссориться из-за цены.

— Привезёт индиго?

Элейн чуть задержала на мне взгляд.

— Местный краситель. Настоящее индиго сюда почти не попадает.

— А магическую закрепку вы не используете принципиально?

— Потому что нельзя, — спокойно ответила она. — Принципы обычно появляются уже после того, как закон всё решил.

Она снова вернулась к ткани. Не грубо — просто давая понять, что разговор закончен.

Каллан поднялся.

— Проверю людей Феордана.

Я указала ножом на его бок.

— Проверишь. Но сам никого бросать не будешь.

— Для этого есть Феордан.

— Феордан бросает людей слишком далеко.

— Зато правильно.

Он ушёл.

Элейн проводила его взглядом.

— Ты всегда следишь, чтобы он не переоценивал себя?

— Только когда есть шанс снова разодрать швы.

— Значит, почти всегда.

— Примерно.

Она коротко улыбнулась и вернулась к ткани. У Элейн даже улыбка будто долго не задерживалась.

Мы доели молча. Уже когда я собиралась встать, она сказала:

— Алиса, если ты не занята, пойдём со мной в мастерскую. Мне нужен чужой глаз.

Это было максимально близко к приглашению поговорить, которое я от неё слышала.

Мастерская занимала две бывшие гостевые комнаты в западном крыле. Там пахло шерстью, горячим воском, сухими травами и чем-то терпким, от чего щипало нос. У окна стоял большой ткацкий станок. Ещё два поменьше занимали ученицы Элейн — обе ушли завтракать, оставив на рамах натянутые основы.

Элейн разложила передо мной три образца, выровняв их по кромке. Она не просто смотрела на цвет: поднесла каждый к окну, проверила на просвет, потёрла ткань большим пальцем и только после этого отложила два в сторону.

— Какой цвет меньше похож на придворный траур?

Я посмотрела на три варианта тёмно-синего.

— Все похожи на придворный траур.

— Хорошо. Значит, красильщик снова врёт.

— Для чего ткань?

— Для гостевых комнат. Рилет сказала, что серые стены действуют на неё угнетающе.

Я провела пальцем по плотной ткани. Работа была безупречной: нити лежали ровно, кромка не тянула полотно, плотность не менялась даже там, где рисунок становился сложнее. Я бы ничего не заметила, если бы Элейн не перевернула образец и ногтем не показала едва видимый переход.

— Здесь краситель лёг хуже, — сказала она. — После третьей стирки пойдёт пятнами.

Я посмотрела ещё раз. Для меня ткань всё ещё выглядела идеальной.

— Вы всё ещё продаёте в столицу?

— Иногда. Меньше, чем раньше. После того как Арториус начал усиливать ограничения на магические красители, половина старых поставщиков исчезла. Кто-то ушёл в подполье, кто-то разорился, кто-то уехал. Мы перестроились.

— «Мы» — это Дом?

— Дом, мастерская, люди в долине. Здесь это одно и то же чаще, чем хотелось бы.

Она взяла челнок, провела пальцами по нити, чуть ослабила натяжение и снова затянула. Со стороны я не видела никакой разницы. Элейн — видела.

На краю стола лежал закрытый конверт с королевской печатью.

Я не стала спрашивать сразу. Элейн заметила мой взгляд.

— От него.

— Я догадалась.

— Не читала?

— Чужую почту? Я всё-таки бывший сотрудник полиции, а не Рилет.

— Не уверена, что Рилет остановило бы первое.

— Её бы остановило отсутствие выгоды.

Элейн снова улыбнулась, на этот раз дольше.

— Он написал после Турнира. Одно письмо. Не оправдывался. Это, наверное, самое удивительное.

Я молчала.

— Написал, что не имеет права требовать ответа. Что хотел бы увидеть меня, если я когда-нибудь сама этого захочу. И что всё остальное скажет только лично, если такая встреча состоится.

— Вы хотите?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, чтобы быть окончательным.

Элейн сама это услышала. Положила челнок.

— Я его любила, — сказала она. — Когда-то. Не потому что меня заставили, не потому что я была глупой девочкой, очарованной короной. Я знала, кто он. По крайней мере думала, что знала. Он умел быть внимательным. Умел слушать. Умел сделать так, чтобы рядом с ним ты чувствовала себя человеком, мнение которого действительно что-то значит.

Я посмотрела на королевскую печать.

— А потом?

— Потом выяснилось, что для него «что-то значит» и «будет учтено» — не одно и то же. Он любил меня так, как привык владеть государством. Уверенно. С убеждением, что если его намерение хорошее, то моё согласие — деталь.

Фраза была слишком знакомой по смыслу, хотя говорила Элейн не о Каллане. Она заметила мою паузу.

— Не ищи в этом объяснение моего сына. Он не Арториус. И то, что произошло между вами, он сделал сам. Каллан мне рассказал.

— Всё?

— Достаточно. Подробности мне не нужны. Мне важно понимать, что происходит с ним.

Я чуть прищурилась.

— Со мной, вообще-то, тоже кое-что происходило.

— Именно поэтому я спрашиваю о тебе. Он сказал, что назвал это насилием и что ты осталась по собственной воле.

— Так и есть.

Элейн кивнула.

— Хорошо. Не потому, что это его оправдывает. Мне важно знать, что он хотя бы научился не удерживать рядом человека только потому, что боится его потерять.

Я помолчала.

— Не всё исправлено. Но многое изменилось.

— Этого я и хотела понять.

Элейн провела пальцами по кромке ткани.

— Ты его любишь?

Вопрос прозвучал так буднично, что я не сразу нашлась. Ответ я знала давно: проверила по поведению, стрессу, по тому, как рядом с Калланом мне становилось легче и при этом я не переставала быть собой. Но вслух это всё ещё не произносила.

— Я ему пока не говорила.

— Я не это спросила.

— Тогда вы плохо соблюдаете процедуру допроса.

Элейн раздражённо дёрнула край ткани.

— Я ткачиха. И вообще не понимаю, почему с любовью всегда нужно столько лишних слов.

— Плохой опыт?

— Богатый. Так любишь?

Я посмотрела на неё.

— Да.

Она кивнула, будто наконец получила нужную цифру.

— Он знает?

— Нет.

— И хорошо.

— Странная реакция для матери.

— Любовь и без посторонней помощи заставляет людей делать достаточно глупостей. Если скажешь — пусть потому, что сама захотела, а не потому, что Каллан догадался раньше и решил за вас обоих.

Я уже собиралась что-нибудь ответить, когда за стеной с грохотом что-то упало, а затем Рилет крикнула:

— Оно и раньше стояло криво!

Элейн закрыла глаза.

— Я иногда думаю, что ремонт был ошибкой.

— Поздно. Она уже присвоила крышу.

— И кладовую.

Я повернулась.

— Какую кладовую?

Элейн несколько секунд смотрела на меня, потом поняла, что я действительно не знаю.

— Под главной лестницей.

Я остановилась у двери и только тогда поняла, что это она — та самая каменная кладовая под лестницей, где Эдгар когда-то запирал Каллана от людей двора и однажды оставил до ночи.

Элейн тоже остановилась, но на меня не посмотрела.

— Рилет что с ней сделала?

— Увидела пустое помещение и велела занести туда крупу, банки, копчёности и половину кухонных запасов. Я сказала, что стоило сначала спросить Каллана.

— И?

— Она спросила. После.

Я усмехнулась.

— Что он ответил?

Элейн поправила край стоявшего рядом мешка, всё ещё избегая моего взгляда.

— Что теперь хотя бы понятно, зачем здесь дверь.

Мы нашли Рилет через десять минут именно там.

Под главной лестницей была обычная дверь из светлого нового дерева. Никаких железных засовов, цепей или следов старого замка. Внутри — три полки, мешки с зерном, связки сушёных трав, банки, две корзины яблок и Рилет, которая стояла на табурете и пыталась впихнуть на верхнюю полку ещё один горшок.

— Не лезет, — сообщила она.

— Удивительно, — сказала я. — Может, потому что там уже нет места?

— Место — понятие управляемое.

Я посмотрела на стены.

Камень был старый. Возле косяка виднелась более светлая полоса новой кладки. Никакой метафоры не требовалось. Просто помещение, которое когда-то было клеткой, теперь пахло яблоками и чесноком.

— Ты знала, что это за место? — спросила я.

Рилет слезла с табурета.

— Узнала уже после.

— И ничего не поменяла?

Она пожала плечами.

— А зачем? Каллан сказал оставить.

Я посмотрела на неё.

— Ты сначала заняла кладовую, потом спросила.

— Возможно, мне хотелось, чтобы он увидел её нормальной раньше, чем успеет придумать, что с ней делать. — Рилет помолчала. — Но если спросишь его, я всё отрицала.

— Разумеется.

За спиной сухо стукнула трость.

Эдгар де Верн стоял в проходе — высокий даже теперь, когда возраст слегка согнул спину, безупречно одетый, с зачёсанными назад белыми волосами и тем выражением лица, которое, кажется, выдавали авалорийским дворянам вместе с родовым гербом. Трость ему действительно была нужна: левую ногу он берёг. При этом я не раз видела, как Эдгар без всякого смущения пользовался мелкой бытовой магией — подтянуть к себе кресло, поднять упавшую вещь, придержать тяжёлую дверь. Презирать магию в Авалории, похоже, вовсе не означало отказываться от неё, когда болят суставы.

Он окинул кладовую взглядом, меня пропустил почти без задержки и остановился на Рилет. К ней Эдгар относился серьёзнее: всё-таки именно из её кошелька последние недели оплачивалась значительная часть ремонта.

— Я уже говорил, что здесь не место для солонины.

— А я говорила, что в кухонной кладовой сыро, — почтительно ответила Рилет. — Мы оба последовательны, милорд.

— Вы ещё и штукатурите мои стены без согласования.

— Сир Каллан согласовал.

— Это мой дом.

— А хозяйственное управление у вашего внука.

Эдгар поджал губы.

— Госпожа Склоур, когда-нибудь вы поймёте разницу между управлением и захватом.

— Я торговец. Для меня она обычно определяется наличием печати на бумаге.

Только тогда Эдгар мельком посмотрел на меня.

— Вы тоже участвуете в этом?

— Нет. Я пришла за яблоком.

Он уже снова смотрел на Рилет.

— Госпожа Склоур, раз уж вы решили оплачивать половину переделок в этом доме, хотя бы не превращайте каждую из них в отдельную войну.

— Я плачу, значит, имею право знать, за что именно.

— Вы именно поэтому так мне и не нравитесь.

— А я уже начала думать, что дело во мне.

Я взяла яблоко. Судя по лицу Рилет, Эдгар только что подарил ей ещё минут десять отличного настроения.

— Дед, — сказал Каллан за нашей спиной.

Эдгар повернулся к нему.

— Мне сказали, ты снова собираешь людей во дворе.

— Троих, милорд.

— Пока. И всё ещё ждёшь ответа из столицы?

— Да.

— Значит, уже решил устроить здесь рыцарский орден, которого король ещё даже не признал.

Каллан встал рядом со мной, сохраняя безупречно ровный тон.

— Пока здесь живут трое людей для тренировок с Феорданом. Если хартия будет одобрена, временно станет больше.

— Я против.

— Я помню.

— И это тебя не останавливает?

— Вы передали мне хозяйственное управление, милорд. Землю я не продаю, Дом не закладываю. Разместить двенадцать человек вправе.

Эдгар постучал пальцами по набалдашнику трости.

— Быстро ты научился пользоваться властью.

— Поэтому в моём ордене приказ не будет отменять совесть.

— Очень удобно для тех, кому потом придётся воевать.

— Мне нужны люди, которые после войны останутся людьми.

Голос оставался спокойным. Именно это и тревожило. Я слишком хорошо знала Каллана, чтобы оценивать состояние по громкости.

Плечи у него были неподвижны. Пальцы правой руки медленно разогнулись, потом снова сжались.

Эдгар заметил.

— Ты говоришь так, будто любой приказ — зло.

— Нет. Я говорю о том, что приказ не должен снимать ответственность.

— Ответственность? — Эдгар нахмурился. — Когда тебя после той ночи едва удалось удержать, я отдал тебя Капитулу именно потому, что сам уже не мог справиться.

Элейн резко побледнела.

— Отец, не надо.

— Надо, — отрезал Эдгар. — Кто-то должен напомнить ему, что тогда речь шла не о свободе, а о том, чтобы мальчик вообще дожил до следующего утра.

Элейн стиснула край рукава так сильно, что побелели пальцы.

— Хватит.

Каллан посмотрел на деда.

— И ради этого ты решил, что дальше моей жизнью могут распоряжаться другие.

Воздух стал холоднее. На железной скобе проступил иней, и Элейн шагнула к сыну уже без всякой попытки скрыть страх.

Каллан не двинулся.

— Мы уже это обсуждали.

— И я повторю, — сказал Эдгар. — Я не знал, чем закончится та ночь. Я хотел сохранить тебе жизнь.

— Ты не знаешь, что спас её.

— Как и ты не знаешь обратного.

Каллан чуть повернул ладонь к нам с Элейн — не приближаться.

Воздух сразу похолодел. На железной скобе выступил иней, тень у его ног стала гуще, а глаза выцвели почти до серебра.

— Последствия оказались хуже, чем я мог представить, — продолжил Эдгар, уже тише. — В этом я ошибся. Но жестокость не была целью.

Каллан шагнул к нему.

— Не подходите, — сказал он нам.

Голос сорвался на последнем слове, и следующее прозвучало уже чужим:

— Он всё ещё думает, что дверь была ради тебя.

Элейн судорожно втянула воздух. Я осталась на месте.

Каллан дёрнулся вперёд, будто кто-то толкнул его изнутри, и резко остановился.

— Нет.

Серебро в глазах дрогнуло.

— Не сейчас, — прошептал демон его ртом.

— Никогда без моего согласия.

Холод начал отпускать.

Каллан снова посмотрел на деда.

— Ты хотел сохранить мне жизнь. Я услышал. Но я был ребёнком и не обязан считать спасением то, что ты со мной сделал. На этом всё.

Он развернулся и вышел.

Только тогда я посмотрела на Эдгара. Он всё ещё стоял прямо, как и положено лорду де Верну, но обеими руками держался за трость, а костяшки побелели. Лицо у него было серым.

Он не испугался разговора. Он испугался того, что только что посмотрело на него глазами его внука.

Я подождала несколько секунд.

— Идите, — тихо сказала Элейн.

Я пошла за ним.

Нашла у задней стены дома, возле старого фруктового сада. Каллан стоял, упершись ладонями в низкий каменный парапет. Дыхание было ровным, но слишком ровным — контролируемым вручную.

Я остановилась рядом.

— Предупредил бы.

— Не успел. Почувствовал холод, а через секунду он уже полез наружу.

— Ты его не пустил.

— Нет. Хотя деда он, кажется, с удовольствием растерзал бы.

— Очень семейно.

Каллан хмыкнул, но без веселья.

— В Артории ничего не нашли. Печать изучили, записи Капитула тоже. Разорвать договор пока не умеют.

— То есть два месяца профессионально выясняют, что ничего не знают.

— Именно.

Я коснулась его предплечья.

— Ты его не тронул.

— Сейчас.

— Хорошо. Сейчас не тронул. Остальное — прогноз.

Он чуть улыбнулся.

— Так лучше.

— Арториусу сообщишь?

— В следующем отчёте.

Полтора месяца назад ему было бы тяжелее это сказать. Не потому, что он стал больше доверять отцу. Просто наконец начал различать контроль над собой и привычку скрывать риск от всех остальных.

— Хорошо, — сказала я. — Пойдём посмотрим, как Феордан учит людей не ломать друг друга.

— Это невозможно.

— Тогда пусть хотя бы ломает симметрично.

За конюшнями бывший выгон уже превратился в тренировочный двор: столбы, чучела и трое людей под присмотром Феордана.

Первого я уже знала по имени — Думс. Бывший боец Силеруса, тот самый, которого Феордан уложил на Турнире. Жилистый, быстрый, со шрамом под губой и привычкой держаться чуть боком.

— Левее, — бросил Феордан.

Думс сместился.

— Я сказал левее, а не в соседнее королевство.

Рядом работал бывший пограничник с повреждённым коленом и молодая женщина из долинной охраны. Она атаковала короткими выбросами магии: подталкивала воздухом клинок противника, сбивала ему шаг, а потом сразу входила в ближнюю дистанцию. Феордан каждый раз заставлял её повторять связку, если магия заменяла технику вместо того, чтобы усиливать её.

Ордена ещё не существовало, и Каллан никого так не называл. Но после прошения Арториусу люди уже говорили не «если вдруг», а «если утвердят».

Феордан заметил нас и поднял ладонь.

— Пять минут. Потом снова в строй.

— Ты ведь не капитан, — заметила я.

— Поэтому пять, а не две.

Думс подошёл к бочке и кивнул мне.

— Госпожа Морриган.

— Рилет сказала, что выкупила твой контракт у Силеруса?

— Да. Потом сожгла бумагу и велела больше не называть себя её человеком.

Феордан усмехнулся.

— Зато сюда ты приехал добровольно.

— Тут кормят лучше.

— И вопросов задаёшь больше.

Думс пожал плечами.

— Я стараюсь понимать, что делаю.

Каллан посмотрел на него.

— Для Белого Щита это скорее достоинство.

— Хорошо, — оживился Думс. — А если приказ просто глупый?

— Выполнишь. Потом объяснишь командиру, почему он глупый.

Думс кивнул.

— Это я умею.

Феордан посмотрел на Каллана.

— Вот поэтому вам и понадобится капитан.

— Я помню.

Феордан сделал вид, что не услышал. Каллан не давил. За последние недели он предлагал должность ровно дважды. Первый раз Феордан ответил, что только что перестал быть капитаном одного ордена и хочет хотя бы месяц побыть человеком без строя. Второй — что Белого Щита ещё нет, а командовать воображаемыми людьми он не умеет.

Теперь месяц почти прошёл.

— Ещё две недели, и Думс будет командовать вами всеми, — сказала я.

Думс довольно ухмыльнулся.

— А мне можно будет кричать «левее», даже если человек уже слева?

Феордан посмотрел на него.

— Отдых закончен.

Думс вздохнул.

— Вот. Уже завидует.

Мы оставили их на выгоне и пошли к кузнице.

Её было слышно ещё до того, как стало видно. Горст работал с утра, и каждый удар молота отдавался по двору коротким металлическим эхом. Возле двери стояли разобранные рамы, ящики с железом, куски медных трубок и детали, назначение которых я не понимала и потому автоматически считала подозрительными.

Горст сидел за большим столом, сняв протез и поставив его рядом. Без металлической ноги он казался ещё массивнее: весь вес ушёл в плечи и руки. Перед ним лежала деревянная рама размером с поднос, внутри которой тянулись тонкие медные дорожки и четыре маленьких тёмных камня.

— Не трогать, — сказал он, не поднимая головы.

— Я ещё ничего не трогала.

— Потому и предупреждаю заранее. Учусь на ошибках.

— Чьих?

— Твоих в основном.

Каллан прислонился к косяку.

— Что это?

— То, ради чего я два месяца трачу ваши деньги и хорошую медь.

— Наши, — поправила я.

Горст поднял голову.

— О. Уже «наши»?

— Деньги. Не дом.

— Конечно.

Я показала ему кулак и отогнула мизинец.

— Смотри внимательно. Это последний целый палец, который у тебя останется, если начнёшь.

— Узнаю тебя. Угроза конкретная, измеримая.

Он развернул раму к нам.

— Внешний накопитель. Пока только стенд. Источник отдельно, проводник отдельно, сброс отдельно. Если всё сделать правильно, человек без искры не должен становиться самим каналом, как было с Шарирой. Но «если» здесь размером с дворец.

— То есть к человеку это не подключается.

— Пока нет.

— Насколько «пока»?

— Если Рилет перестанет тратить деньги на ваши окна — быстрее.

— Не перестанет.

— Тогда медленнее.

Я наклонилась, не касаясь рамы.

— Что будет, если подать больше энергии?

— Вот поэтому не трогать. На малой нагрузке стабильно. На средней один из камней начал греться, и я отключил. На высокой не проверял, потому что мне нравится эта кузница.

— И лицо, надеюсь.

— Лицо можно восстановить хуже кузницы.

— Очень обнадёживает.

На полке за ним лежал небольшой тёмный слиток металла.

Я узнала материал не сразу. Феорданов капитанский знак был куда сложнее — с гравировкой, креплением, символом Ловцов Душ. Теперь от него остался просто кусок переплавленного металла.

— Он сам попросил? — спросила я.

Горст проследил взгляд.

— Да. Сказал, чтобы не делал из него ничего памятного.

— И ты послушал?

— Почти. Металл хороший. Жалко выбрасывать.

— Во что превратишь?

— Не решил. Может, в крепёж. Самый унизительный конец для символа власти — стать полезным винтом.

Каллан тихо хмыкнул.

— А Осколок? — спросила я.

Горст сразу посерьёзнел.

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем — слишком сильное слово. Я проверил его рядом с железом, чёрной солью, накопителями, разными сплавами, обычными зеркалами, водой, кровью — своей, не твоей, не смотри так. Реагирует непоследовательно. Иногда показывает больше, иногда меньше, чаще вообще ничего нового. Вскрывать я не собирался, как обещал.

— И хорошо.

— Умный артефакт.

— Почему?

— Два месяца прожил у меня и ни разу не попытался объяснить, как устроен.

— Ты тоже редко объясняешь.

— Поэтому и говорю — умный.

Он кивнул на закрытую железную коробку у дальней стены.

— Там. Можешь забрать когда угодно.

Я посмотрела на коробку и неожиданно не двинулась.

— Пусть пока будет у тебя.

— Не привыкла без него?

— Привыкла. Это полезно.

Горст прищурился.

— Кто ты и что сделала с Алисой?

— Научилась иногда не лезть в устройство мира отвёрткой.

— Плохо. Я рассчитывал на помощника.

Каллан сказал:

— Сегодня демон снова говорил через меня.

Горст сразу посерьёзнел.

— Ты его впускал?

— Нет. Сам полез.

Я посмотрела на Каллана.

— И ты уже успел рассказать Горсту?

— Успел. У нас есть одна идея.

— Какая?

— Не разрывать договор, — сказал Горст. — Я в демонах не разбираюсь. Но если в момент, когда эта тварь давит наружу, по печати идёт выброс, можно попробовать поставить ограничитель на сам канал.

— Что-то вроде предохранителя? — спросила я.

— Примерно. Не остановит его навсегда, но может дать Каллану несколько лишних секунд.

— Если сработает, — добавил Каллан.

— Вот это уже язык, которому я доверяю.

На верстаке рядом с рамой лежало письмо. Королевская печать была сломана.

— Это мне? — спросила я.

— Тебе. Утром привезли вместе с железом. Я не читал.

— Почему у тебя?

— Потому что гонец спросил, где госпожа Вельская, а Рилет сказала: «Если новости про политику — в кузницу, если про людей — к Алисе». Гонец не знал, что внутри. Рилет решила, что кузница безопаснее.

Я взяла письмо. От Восса.

Последние недели он соблюдал мою просьбу почти буквально. Никаких обзоров имперской политики, если она не касалась нас непосредственно. Никаких ежедневных сводок о Дамиэне. Только короткие сообщения по людям, которых мы вытащили из «Чистой Стали», и по тем, кого ещё пытались идентифицировать.

Я развернула лист.

Сейра Кетт находилась в королевском Доме восстановления вместе с детьми. Временные проводники сняли не сразу; часть оставили дольше, пока врачи не убедились, что организм справляется без них. Сейчас она ходила сама, быстро уставала и не могла долго пользоваться своей способностью, но была в сознании и жила с детьми в одном крыле. Амулет вернули ей окончательно.

Олвин выжил. Ходил только с поддержкой, левая нога слушалась хуже правой. Врачи не обещали полного восстановления, но отмечали медленный прогресс.

Марн Эл продолжал реабилитацию. Центрального сигнала давно не было, а тело всё равно иногда пыталось исполнять команды, которых никто не отдавал. Непроизвольные движения становились реже. Он заново учился тормозить руку, шаг, поворот корпуса.

Гарн Вей умер три недели назад.

Я перечитала строку дважды.

Не в день Турнира. Не в бою. Не во время эффектного спасения, на котором можно поставить точку. Через несколько недель, когда внешне всё уже закончилось. Осложнение после вмешательства, воспаление вокруг старого канала, потом заражение. Восс отдельно указал, что королевская комиссия не нашла признаков намеренной врачебной ошибки. Это не делало смерть меньше следствием того, что с Гарном сделали.

Я опустила письмо.

— Кто? — спросил Каллан.

— Гарн.

Горст коротко выругался, отложил напильник.

— Остальные?

Я пробежала глазами дальше.

— Сейра с детьми в Доме восстановления. Олвин жив, ходить пока толком не может. Марн учится заново управлять телом. Нилрем жив и сидит без металла и накопителей. Феллхарта не нашли. Зеркальный узел всё ещё мёртв.

— Имена возвращают? — спросил Горст.

— Уже больше половины подтверждённых.

Он кивнул и снова взялся за железку.

Каллан посмотрел на меня.

— Про Дамиэна ничего?

— По моей просьбе. Если появится непосредственная угроза, сообщат.

— Тогда ладно.

Горст, не поднимая головы, буркнул:

— Позовёте, если кто-нибудь ещё умрёт или воскреснет. Я пока занят.

Я убрала письмо в карман рядом с листиком Ветроцветки. Тёплая капля коснулась бумаги через ткань.

И вдруг вспомнился Поющий Лес. Серебряные листья, музыка под ногами, фея, которая говорила о магии не как о боевом ресурсе, а как о живой ткани мира. Тогда мне казалось, что проблема Авалории проста хотя бы в общем направлении: запрет, страх, инквизиция, люди вроде Нилрема. Потом мы нашли Чистую Сталь, и всё стало хуже и одновременно понятнее.

Нилрема арестовали. Принудительное управление людьми запретили. Но исследования подавления Арториус не остановил — и, если честно, я понимала почему. Государство, которое знает, что рядом существует магическая Империя, не выбросит оружие только потому, что один учёный превратил его в пыточный инструмент.

Проблема была глубже.

Мне всё чаще казалось, что здесь слишком любят один и тот же глагол, только меняют объект. Болото — осушить. Реку — направить. Магию — заглушить. Лес — вырубить. Человека — заставить. Не потому, что любое вмешательство зло. Я сама выросла в мире плотин, шахт, городов и лабораторий и прекрасно знала цену романтическому лозунгу «не трогать природу вообще». Но между использованием и насилием существовала граница. Авалория её почти не видела.

Я не могла доказать, что подавители убивают Поющий Лес. Не могла связать чёрную соль с угасанием магии прямой цепочкой. Фактами были другие вещи: Лес умирал, Ветроцветка считала одной из причин системное уничтожение магии, а государство продолжало строить всё более мощные способы подавления Потока.

Этого пока хватало не для обвинения, а для вопроса.

Когда-нибудь я его задам Арториусу. Не сегодня.

К обеду Рилет всё-таки нашла три недостающие доски. Они оказались именно у северной стены, но это не помешало ей заставить плотника ещё раз пересчитать весь груз «для укрепления профессиональной памяти».

А потом приехал второй обоз — норвейнский.

Я поняла, от кого груз, ещё до того, как возница назвал имя. На первой телеге лежал свёрнутый медвежий мех размером с половину столовой, а на бирке красовался красный медведь.

— О нет, — сказала Рилет.

— Что?

— Эдгар увидит это и решит, что мы окончательно разучились жить скромно.

Возница передал письмо.

Почерк Брута был неожиданно аккуратным и очень крупным. Первые две строки занимали почти половину листа.

«Алиса. Рокси сказала, что писать должен я, потому что подарок от нас двоих, а в прошлый раз все письма писала она. Я считаю это бессмысленным разделением труда».

Дальше текст менялся. Очевидно, Роксана всё-таки отобрала перо.

Они добрались домой. Плечо Брута почти не беспокоило, хотя местный лекарь запретил ему тренироваться ещё две недели, что, судя по приписке самой Рокси, Брут воспринимал как личную трагедию. Свадьбу пока не назначили: слишком много дел у князя, слишком много гостей придётся звать, а Роксана не хочет превращать её в политический съезд.

Мех был из запасов Дома Хальден и, по словам Брута, «достаточно большой, чтобы Рилет перестала жаловаться на холод хотя бы в одной комнате».

Рилет дочитала через моё плечо.

— Он меня оскорбляет.

— Он тебя знает.

— Это хуже.

В конце письма появилась фраза, которая сначала показалась обычной политической сплетней.

Один из северных князей, чьё имя Роксана не стала писать на случай чужих глаз, всё чаще принимал людей Лунной империи. Пока речь шла о торговле железом, льготных поставках и «взаимной защите караванов». Отец Роксаны считал, что ничего необычного в этом нет: князья Норвейна всегда торговались друг с другом и с соседями. Но Роксана просила помнить об их канале, если Авалории когда-нибудь понадобится говорить не через официальное посольство.

— Это уже политика, — заметил Каллан.

— Это письмо от друзей, — сказала я.

— Удобная классификация.

— Я бывший криминалист. Мы умеем классифицировать так, чтобы жить было проще.

Я сложила письмо и спрятала его отдельно от сводки Восса.

Рилет велела развернуть мех в большой гостевой. Эдгар появился через четверть часа, осмотрел его и перевёл взгляд на неё.

— Это подарок, — сразу сказала Рилет. — Мы ничего не платили.

— Я вижу.

— И продавать не будем.

— Я этого не предлагал.

— Отлично. Второй раз за месяц мы согласны.

Эдгар постучал тростью и ушёл.

— Видишь? — сказала Рилет. — Мы уже почти семья.

Белый щит появился во дворе ещё до хартии.

Его сделал местный мастер по наброску Каллана: простой щит без оружия на чёрном поле, а внутри — небольшая чёрная ящерица де Вернов. Рилет утверждала, что ящерица похожа на жирную саламандру. Каллан отвечал, что на бумаге она выглядела лучше. Феордан сказал, что врагу всё равно, на что похож герб, если щит правильно держат.

На этом художественный совет ордена завершился.

Каллан оставил щит у тренировочного выгона. Не как знамя — скорее как обещание, которое пока не вступило в силу.

В прошении, которое ушло Арториусу, было больше бумаги, чем в некоторых моих уголовных делах на Земле. Я помогала только с формулировками, и даже это делала без официальной должности. Каллан специально не предложил мне место в структуре. Я специально не просила.

Орден должен был принимать не только рыцарей. Воины, маги, мастера, лекари, проводники, люди без титула и без рода — если проходят проверку и принимают устав. Иностранцы тоже, но с отдельным разрешением. Магия не запрещала вступление сама по себе, хотя применение дара всё ещё зависело от авалорских законов и лицензий, которые лично мне казались смесью бюрократии и государственного невроза.

Самое трудное было с присягой.

Каллан отказался от идеи клясться ему. Отказался и от формулы личной верности Арториусу. В результате текст привязывал человека к Короне, законам Авалории и уставу Белого Щита. Приказ командира не снимал личной ответственности. Заведомо преступный приказ следовало не исполнять. Уйти из ордена можно было после закрытия текущих обязательств, но не посреди операции, оставив товарищей.

Феордан прочитал проект дважды.

— Красиво, — сказал он.

— Это комплимент? — спросила я.

— Нет. Предупреждение. Красивые правила легко работают, пока никто не хочет их нарушить.

— Поэтому их и проверяют на плохих ситуациях.

— Именно.

Он вернул лист Каллану.

— И всё ещё не согласен быть капитаном?

— У вас пока нет ордена.

— У меня есть трое людей, которых ты гоняешь каждое утро.

— Это привычка.

— У тебя опасные привычки.

— Служба Ловцом Душ тоже была привычкой.

После этих слов разговор обычно заканчивался. Не из-за конфликта. Просто там начиналась территория, на которую Феордан пока не хотел никого пускать.

Он больше не носил знак капитана. Даже металл от него перестал быть знаком. Но я видела, как он автоматически отслеживает, кто в комнате стоит ближе к двери, кто устал, кто врёт о боли, кто начал злиться и ещё не понял этого сам. Должность можно снять с груди. Навык — значительно сложнее.

Ответа из Артории всё не было.

На двадцать девятый день нашей жизни в долине Каллан перестал проверять почту лично.

На тридцатый приехал Восс.

К вечеру небо затянуло низкими облаками, и ветер с полей начал гнать во двор сухую пыль. Я сидела на ступенях бокового крыльца с чашкой чая и смотрела, как Думс пытается объяснить Рилет, почему нельзя хранить мешки с мукой в комнате, где через поставят оружейные стойки.

— Здесь будут оружейные стойки, — сказал он.

— Через неделю.

— Вы так говорили про кладовую.

— И кладовая прекрасно работает.

Думс задумался.

— Если я тоже временно поселюсь у вас в комнате, потом окажется, что так удобнее?

Рилет медленно повернула голову.

— Думс.

— Что?

— Ты сейчас ко мне подкатываешь?

Он просиял.

— А получилось?

— Нет.

— Значит, потренируюсь.

— На Феордане.

Думс помрачнел.

— Я всё-таки не настолько храбрый.

С дороги донёсся стук копыт.

Не обоз. Три лошади.

Каллан вышел из конюшни раньше, чем я успела поставить чашку. Феордан остановил тренировку. Горст высунулся из кузницы, вытирая руки о фартук. Рилет прищурилась на ворота.

Первым въехал Восс.

Я не видела его почти месяц и ожидала привычного зрелища: идеально сидящий дорожный плащ, трость, лицо человека, который уже знает, кто в комнате врёт и сколько это ему будет стоить.

Плащ был в пыли. На виске белела полоска дорожной соли, под глазами лежали тени. Трость всё так же висела у седла, но Восс спешился медленнее обычного и на секунду задержал ладонь на луке седла.

Двое сопровождавших его мужчин выглядели как королевская охрана, пытающаяся не выглядеть королевской охраной.

— Какая трогательная встреча, — сказал Восс, оглядывая двор. — Я даже рассчитывал на слуг.

— Они заняты, — сообщила Рилет. — Спасают дом.

— Судя по двору, пока побеждает дом.

Она улыбнулась.

— Зато у нас есть медведь.

Восс посмотрел на неё.

— Боюсь спрашивать.

— Правильно.

Он повернулся к Каллану.

— Есть место, где не ремонтируют, не куют и госпожа Склоур молчит?

— Нет, — ответила Рилет.

— Последнее особенно предсказуемо.

— Спасибо.

— Это не было комплиментом.

— А я всё равно возьму.

Рилет велела принести еду, и через полчаса собрались в столовой. Медвежий мех временно свернули к стене. Элейн осталась; Эдгар сначала собирался уйти, но Восс официально представился королевским следователем и попросил главу Дома присутствовать при передаче первого документа. Горст пришёл прямо из кузницы, Феордан сел ближе к окну, Думса Каллан тоже позвал — как одного из потенциальных людей ордена.

Восс дождался, пока закроют дверь.

Потом положил на стол длинный тубус с королевской печатью.

— Начнём с хорошего, — сказал Восс. — Иначе до плохого госпожа Склоур успеет спросить, сколько на этом можно заработать.

— Уже хотела.

— Знаю.

Он вынул первый свиток и передал Каллану.

Я видела, как изменилось его лицо. Не сильно. Всего лишь перестал дышать на секунду.

— Хартия, — сказал он.

— Условно вступившая в силу королевская хартия, — уточнил Восс. — Его Величество одобрил учреждение Ордена Белого Щита в предложенной общей форме. Символ утверждён. Устав утверждён с двумя поправками, которые вы увидите на третьем листе. Основной принцип отказа от заведомо преступного приказа сохранён.

Феордан поднял взгляд.

Восс это заметил.

— Да, капитан, сохранён.

— Я не капитан.

— Формально — да. Привычки, к сожалению, документов не читают.

— Какие поправки? — спросил Каллан.

— Первая: иностранные граждане и лица без подтверждённого подданства принимаются с отдельным королевским разрешением до тех пор, пока орден не получит постоянный статут проверки. Вторая: использование зарегистрированного магического дара на службе подчиняется действующему авалорскому праву. Ваш орден не становится дырой в запрете магии.

— Я этого и не предлагал.

— Поэтому поправка техническая. Двор любит писать очевидное, чтобы через десять лет никто не объявил очевидное спорным.

Он достал второй лист.

— Теперь условие. Семь дней. Двенадцать человек минимального состава, включая назначенного руководителя полевой подготовки. Перечень специалистов. Отдельные личные проверки для иностранцев и магов. После подтверждения состава хартия получает полный статус.

— Семь дней, — повторила Рилет. — Очень щедро.

— Король считает, что если сир де Верн три недели просил создать орден, то хотя бы приблизительно представлял, кого туда брать.

— Представлял, — сказал Каллан.

— Тогда проблем нет.

— Есть, — заметил Феордан. — Двенадцать людей за семь дней можно собрать. Проверить — нет.

Восс перевёл на него взгляд.

— Поэтому королевская служба поможет проверять. Не выбирать. Проверять происхождение, прежнюю службу, долги, суды и связи. Если человек скрывает, что три года работал на контрабандистов, мы вам скажем. Если вы после этого всё равно его возьмёте, это будет ваш осознанный риск.

Рилет кашлянула.

— А если человек работал на очень хорошего контрабандиста?

— Тогда, госпожа Склоур, мы особенно внимательно посмотрим, почему он ушёл.

Думс поднял руку.

— Долговой контракт у Силеруса считается связью?

— Считается, — ответил Восс. — Но ваш закрыт.

Думс задумался.

— А если Рилет бумагу сожгла, связь теперь считается покойной или копчёной?

Повисла тишина.

— Что? Мне для анкеты.

Восс неожиданно усмехнулся.

— Покойной, господин Думс.

Каллан перелистнул хартию.

— Здесь нет имени капитана.

— Потому что вы его не указали.

— Указывал возможного кандидата.

— Кандидат не согласился.

Феордан медленно повернул голову к Воссу.

— Вы и это проверили?

— Нет. Госпожа Склоур рассказала моему человеку в трактире три недели назад.

Рилет возмущённо подняла брови.

— Я не знала, что это ваш человек.

— Именно поэтому он хороший.

— Я ему продала карту за двойную цену.

— Именно поэтому вы тоже хороши.

Восс достал отдельный сложенный документ и положил перед собой.

— Если Феордан согласится, король готов рассмотреть персональное разрешение на назначение иностранца капитаном. Отдельным актом. Не заранее.

Феордан посмотрел на бумагу, но не потянулся.

— Почему Арториус вообще готов это позволить?

— Потому что вы бывший капитан Ловцов Душ, финалист Великого турнира и человек, который отказался присягать нынешнему императору Лунной империи. С точки зрения короля это одновременно квалификация и риск. Поэтому решение оставлено на потом.

— Удобно.

— Государство в лучшие дни и есть искусство оформлять неудобные вещи удобными бумагами.

Эдгар, до этого молчавший, спросил:

— Финансирование?

Восс повернулся к нему.

— Начальный грант короны на снаряжение и проверку состава. Далее смешанная модель, как предложил сир де Верн: королевские задания, законные пожертвования, собственные доходы ордена за охранные и экспертные услуги. Частные военные контракты запрещены. Орден не продаёт меч тому, кто больше заплатил.

— А база?

— Временно — здесь, если управляющий поместьем согласен.

Эдгар посмотрел на Каллана.

— Управляющий согласен, — сказал Каллан.

— Глава Дома — нет.

— Вы передали хозяйственное управление официальным актом, — вмешался Восс. — Я читал. Сир де Верн вправе размещать здесь людей, пока не отчуждает собственность и не меняет статус земель. Корона не будет вмешиваться в ваш семейный спор, лорд де Верн.

— Уже вмешалась.

— Нет. Я лишь сообщил, что спор заранее проигран юридически.

Рилет опустила голову к тарелке, скрывая улыбку.

Эдгар ничего не ответил.

Я ждала, когда Восс уберёт бумаги и наконец позволит нам выдохнуть. Он не убрал.

На стол лёг второй тубус.

— Теперь плохое.

Рилет отодвинула тарелку.

— Я знала.

— Это не часть хартии, — сказал Восс. — И не условие её существования. Белый Щит может быть сформирован, даже если сир де Верн откажется от первого поручения. Его Величество настоял, чтобы это было разделено юридически.

Каллан посмотрел на меня. Не вопросительно. Просто отметил реакцию.

— Что за поручение? — спросил он.

Восс развернул карту.

Я узнала материк по очертаниям. Лунная империя на востоке, Авалория отделена морем и своими границами, дальше — территории, которые Силерус когда-то объяснял мне над чашкой отвратительного вина: речной Эстерваль, северный Норвейн, степной Тар-Кеш, Вольные города Трёх Устьев.

Палец Восса остановился на семи портах.

— Особая дипломатическая миссия короны. Первая точка — Вольные города Трёх Устьев.

— Почему не Норвейн? — спросила я. — У нас там уже есть прямой канал.

— Именно поэтому не Норвейн. Канал у нас есть. Его нужно использовать, но пожар начинается не там.

Он разложил рядом несколько листов.

— Три Устья — не государство в привычном смысле. Семь портов. У каждого собственный совет, собственные налоги, собственные договоры, собственные купеческие дома. Общими у них являются торговый суд и флот. Всё остальное они предпочитают решать отдельно, особенно когда можно заработать больше соседа.

— Звучит устойчиво, — сказала я.

— Удивительно устойчиво. Потому что каждый порт боится соседей почти так же сильно, как внешнего врага. Общий флот существует именно из взаимного недоверия: ни один город не хочет, чтобы другой единолично контролировал проливы и речные устья. Торговый суд нужен по той же причине. Если купец из одного порта разоряет купца из другого, проще иметь общую процедуру, чем каждый раз начинать маленькую войну.

— А что изменилось?

Восс коснулся одного листа.

— Один из семи городов готовит отдельный договор с Лунной империей. Пока торговый. Снижение пошлин, приоритетный доступ к имперскому рынку, защита караванов, кредитная линия на расширение гавани.

— Какой город?

— В этой комнате имя не нужно. Документ ещё не подписан, источник внутри совета уязвим. Узнаете перед выездом.

— Это само по себе не захват, — сказал Феордан.

— Нет. И было бы глупо так это называть. Проблема в другом.

Восс вытащил второй лист.

— За последние шесть недель три торговых дома Трёх Устьев получили крупные займы через две компании-посредника. Компании зарегистрированы в разных портах. Деньги пришли из Вольных городов. Если смотреть только на первый слой — обычная банковская схема.

— А если на второй? — спросила я.

— Две цепочки заканчиваются на людях, которые год назад работали с лунной государственной сетью. Третья — на новом банке, чей капитал появился через месяц после восшествия Дамиэна на трон.

— Не доказательство личного приказа Дамиэна.

— Нет. Спасибо, что я могу не произносить это сам.

— Я стараюсь.

— Но суммы необычны. Один из домов заложил будущие портовые сборы. Другой — долю в складских площадях. Третий имеет обязательства перед верфями общего флота.

Я посмотрела на карту.

— То есть если кредитор получает контроль над долгом, он не просто покупает купца. Он начинает влиять на инфраструктуру общего флота.

— Именно. Формально один порт остаётся независимым. Формально торговый дом остаётся местным. Формально никто не вводит солдат. Через несколько лет решения о том, где чинить корабли, кому давать склад, какие грузы пропускать первыми и чей долг нельзя обрушить, оказываются связаны с одним источником капитала.

Рилет больше не шутила.

— Кто продаёт долги?

— Частично сами дома. Им нужны деньги сейчас. Урожай прошлого года был хуже ожидаемого, речные пошлины выросли, два крупных корабля погибли в шторме. Лунные деньги приходят быстро и под условия лучше местных банков.

— Насколько лучше?

Восс назвал цифру.

Рилет тихо присвистнула.

— Они работают почти без прибыли.

— На первом этапе.

— Значит, прибыль не деньги.

— Именно.

Она потянула карту к себе.

— А второй город?

— Что второй?

— Вы сказали, один готовит договор. Если Дамиэн умный, он не ставит всё на одного. Кто-нибудь ещё получает предложения через другие каналы.

Восс посмотрел на неё с одобрением.

— Получают все семь. Разные. Одному предлагают зерновые льготы. Другому — металлы. Третьему — помощь против пиратов. Четвёртому — страхование кораблей через имперскую казну. Ни один пакет не выглядит одинаково.

— Значит, их нельзя собрать и показать: смотрите, вас покупают по одной схеме, — сказала я.

— Да. Потому что схемы разные. Общий только результат: каждый город получает причину считать отдельную сделку выгоднее общей позиции.

Каллан спросил:

— Что хочет Арториус?

— Не союза против Дамиэна. Пока нет. Если вы приедете с предложением немедленно объединиться против Лунной империи, половина портов решит, что Авалория хочет втянуть их в чужую войну, а вторая половина сначала спросит цену. Его Величество хочет дипломатическую сеть. Общие каналы связи. Обмен подтверждённой разведкой. Обязательство хотя бы уведомлять друг друга о крупных военных и долговых соглашениях с Империей.

— Чтобы Дамиэн не говорил с каждым отдельно, — сказала я.

— Чтобы каждый хотя бы знал, что он говорит не только с ним.

Феордан медленно провёл пальцем по краю карты.

— И вы уверены, что это Дамиэн?

Восс не обиделся.

— Нет. Я уверен, что после его восшествия несколько процессов ускорились одновременно. Уверен, что часть денег связана с имперскими сетями. Уверен, что дипломатические предложения стали агрессивнее и гибче. И уверен, что параллельно армия меняет снабжение.

— Как?

— Восточные гарнизоны получили дополнительные запасы. Несколько складов переводят ближе к западным дорогам. Заключаются контракты на лошадей. Это может быть обычная перестройка после смены императора. Может быть подготовка к войне. Может быть страховка на случай провала дипломатии.

— А вы думаете? — спросила Рилет.

Восс опёрся локтями о стол.

— Я думаю, Дамиэн не выберет между войной и миром заранее. Он создаёт условия, при которых сможет выбрать позже. Где дешевле купить — купит. Где выгоднее поставить зависимого человека — поставит. Где достаточно договора — подпишет. Где не получится — у него останется армия.

Комната стала слишком тихой.

Я смотрела на карту и чувствовала знакомое раздражение. Не страх даже. Узнавание метода — Дамиэн никогда не начинал с клетки. Он начинал с выбора, в котором один вариант становился удобнее остальных. Партнёры? Безопасность? Я помогу тебе выжить. Я знаю больше. Доверься. Ни одной команды, пока не выяснялось, что все дороги уже проложены им.

— Это на него похоже, — сказала я.

— Похоже, но не доказано, — кивнул Восс.

— А договор с Авалорией?

— Заморожен. И Дамиэн уже прислал новую редакцию.

— Выгоднее?

— Намного. Ниже пошлины, без требования технологического обмена, плюс имперская защита от теневых атак без войск и советников на нашей территории.

— То есть убрал всё, что пугало Арториуса.

— Именно.

Рилет хмыкнула.

— Значит, цена спрятана глубже.

— Мы её ищем.

Эдгар вмешался:

— Если условия выгодны, почему не принять и одновременно готовиться к худшему?

Восс посмотрел на него.

— Возможно, так и поступим. Меня интересует не выгода договора, а зачем Дамиэн готов за неё платить.

Я спросила:

— Он знает, что я жива?

— Доказательств нет. Ваше имя нигде не всплывало, узел молчит, Феллхарта и пропавшего Ловца Душ не нашли. Если Дамиэн знает — пока не показывает.

Вот и всё. Мир не обрушился. Сердце не сорвалось. Его имя всё ещё могло пройти через комнату и не забрать себе весь воздух.

— Что конкретно получает Каллан? — спросила я.

Восс достал последний документ.

— Статус особого королевского посланника на время миссии. Ограниченные полномочия вести переговоры в рамках инструкции, подписывать промежуточные соглашения о связи и обмене информацией, запрашивать содействие авалорских представителей. Белый Щит — безопасность и полевая часть.

— Он не дипломат, — сказала Элейн.

— Король тоже это заметил.

Каллан посмотрел на Восса.

— Спасибо.

— Поэтому к вам назначен профессиональный секретарь, — сказал Восс. — Дипломатическая канцелярия, Три Устья, плюс стажировка у меня.

Рилет заинтересованно подняла брови.

— У вас?

— В том числе по разведке.

— Полезный человек.

Краем глаза я заметила, как Думс чуть выпрямился и перестал улыбаться. Похоже, слово «полезный» ему понравилось заметно меньше, чем Рилет.

— Имя получите вместе с документами перед выездом, — добавил Восс.

Восс сложил руки.

— И теперь главное. Госпожа Вельская.

Я напряглась.

— Нет.

Он моргнул.

— Я ещё ничего не спросил.

— Но собирались.

— Не совсем. Приказ на вас не распространяется. Вы не состоите на королевской службе. Статус защищённого свидетеля не даёт Арториусу права отправлять вас через полматерика. Я должен сообщить вам сведения, потому что они касаются Дамиэна и потенциально вашей безопасности. Ехать или нет — ваше решение.

Я посмотрела на карту.

На Каллана.

На Рилет, которая уже мысленно прокладывала маршруты, хотя ещё сама этого не признала. На Феордана. На Горста. На стол, который три недели назад отскоблили до чистого дерева. На окно, за которым в темноте стучали плохо закреплённые ставни — завтра Каллан обязательно полез бы чинить их сам, если я не найду плотника раньше.

И сказала:

— Я не поеду.

Никто не заговорил сразу.

Это было важно.

Никто не сказал: «Ты должна». Никто не напомнил, сколько людей может пострадать. Никто не произнёс имя Дамиэна как заклинание, которое обязано поднять меня со стула.

Восс первым кивнул.

— Принято.

Каллан сказал:

— Я поеду.

Я повернулась к нему.

— Даже если я останусь?

— Да.

Ответ был спокойным. Без вызова. Без скрытого «тогда ты должна выбрать меня».

— Почему?

— Я подал прошение не ради дома. И не ради тебя. — Он на секунду остановился. — Хотя ты одна из причин, почему я понял, каким не хочу видеть этот орден. Если хартия есть и первое дело касается угрозы Авалории, я не буду отказываться только потому, что предпочёл бы остаться здесь.

У меня внутри неприятно кольнуло, и одновременно стало легче.

Рилет громко вздохнула.

— Я, разумеется, не еду.

Восс даже не посмотрел на неё.

— Разумеется.

— Во-первых, я только закончила крышу. Во-вторых, кто-то должен следить, чтобы Эдгар не вернул серые занавески. В-третьих, Три Устья — ужасное место. Семь наборов пошлин, четыре системы складских расписок, два типа фрахтовых залогов и портовые сборы, которые меняются от прилива.

Она замолчала.

— От прилива? — переспросила я.

— В двух портах. Неважно. Каким путём вы собираетесь ехать?

Восс развернул карту обратно.

— По южному тракту к побережью, потом кораблём.

— Плохой маршрут. Осенью южный тракт размывает. Если через верхнюю переправу, выиграете два дня и не будете платить двойной сбор за мост.

— Вы не едете, — напомнил Восс.

— Я консультирую бесплатно один раз. Дальше за отдельную плату.

Я посмотрела на неё.

— Рилет.

— Что?

— Ты уже едешь.

— Ничего подобного.

— Ты только что выбрала переправу.

— Это профессиональная деформация.

Горст почесал подбородок.

— Я останусь.

На этот раз все повернулись к нему.

— Накопитель, — объяснил он. — Мне нужна кузница. Таскать стенд по кораблям бессмысленно. И кто-то должен следить, чтобы ваши мастера не перепутали хороший металл с тем, что годится только на петли.

— Справедливо, — сказал Каллан.

— Кроме того, если вы едете договариваться, зачем вам одноногий старик с молотом?

Восс посмотрел на разобранную карту, затем на Горста.

— Потому что в Трёх Устьях уже появились лунные предложения по защитным магическим системам. Мы не знаем, что именно они продают. Потому что один из портов экспериментирует с собственными подавляющими контурами на складах. И потому что если разговор пойдёт о технологиях, я предпочёл бы человека, который умеет отличить накопитель от красивой коробки.

Горст нахмурился.

— Кто сказал, что умею?

— Ваши отчёты из Артории.

— Я не писал отчётов.

— Именно поэтому их писал кто-то другой.

— Ненавижу государство.

— Это взаимно, но оно готово оплатить дорогу.

Горст посмотрел на меня.

— Стенд не поедет.

— И правильно.

— Разберу. Возьму безопасные детали, измерительные пластины и инструменты.

— То есть едешь?

— Я сказал, что разберу стенд.

— Это «да» на языке Горста, — пояснила я Воссу.

— Уже понял.

Феордан всё это время молчал.

Теперь он спросил:

— У вас есть сведения о Ловцах Душ вне Империи?

Восс не ответил сразу.

— Есть обрывки. После смены власти несколько человек исчезли с назначений. Часть могла просто уйти. Двое, возможно, проходили через Вольные города. Имена пока не подтверждены.

Феордан поднял на него глаза.

— Какие города?

— Получите после допуска к материалам.

— Если я соглашусь на капитанство?

— Если получите разрешение и доступ как участник миссии.

— Удобно.

— Я уже говорил.

Феордан посмотрел на Каллана.

— Семь дней?

— Семь.

— Тогда завтра поговорим.

Это не было согласием. Но впервые не было и отсрочкой без срока.

После ужина Восс ушёл в гостевую комнату, которую Рилет успела объявить «почти готовой». Его охрана разместилась в хозяйственном флигеле. Элейн забрала королевскую копию хартии, чтобы утром найти для неё сухую папку. Эдгар ушёл раньше всех, не попрощавшись.

Я поднялась наверх одна.

В комнате было прохладно. Каллан оставил окно приоткрытым, и ветер шевелил занавеску. Я закрыла створку, поправила фитиль лампы и села на край кровати.

Мой отказ лежал внутри спокойно.

Это удивляло.

Я ожидала вины. Дамиэн покупает государства по частям, а я сижу в Вернской долине и выбираю, какой потолок будет в спальне. Люди могут оказаться в новых клетках, а я решила, что с меня достаточно. Очень удобная моральная конструкция для человека, который не хочет снова идти в опасность.

Но вина не приходила.

Я не была единственным специалистом по Дамиэну. Восс знал достаточно. Арториус знал. Рилет, Каллан, Феордан слышали мою историю. Мир больше не держался на том, успею ли я лично добежать до следующей двери.

На тумбочке лежал мешочек с листиком.

Я достала его и покатала тёплую каплю между пальцами.

В час величайшей нужды.

— Не смотри на меня так, — сказала я листику. — Я официально в отпуске от спасения континентов.

Он, как и следовало ожидать, промолчал.

Я вспомнила Ветроцветку. Не её слова даже, а лицо — старое и молодое одновременно, усталое от слишком долгого ожидания. Поющий Лес, который умирал не в один день и не от одного удара. Его не завоевали армией. Его медленно делали несовместимым с миром вокруг.

Слишком знакомый метод.

Я сжала листик в ладони.

Дверь открылась после короткого стука. Каллан вошёл, уже без куртки и оружия. Остановился у порога.

— Можно?

— Ты здесь живёшь.

— Это не ответ.

— Можно.

Он закрыл дверь и сел в кресло напротив, а не рядом со мной.

— Восс остаётся до утра.

— Я поняла.

— Завтра начну собирать людей.

— Тоже поняла.

Каллан помолчал.

— Я не буду тебя уговаривать.

— Вот это я как раз не поняла.

— Почему?

— Потому что ты хочешь, чтобы я поехала.

— Да.

— И даже не попробуешь?

— Нет.

— Очень неудобная новая версия тебя.

— Могу вернуться к старой.

— Только попробуй.

Он чуть улыбнулся.

Я крутила листик между пальцами.

— Ты правда уедешь без меня?

— Да.

— И бросишь меня здесь с Рилет?

— Она едет.

— Она ещё не призналась.

— Признается утром.

— С Горстом?

— Тоже едет.

— Предатели.

Каллан чуть улыбнулся.

— Останется Эдгар.

Я посмотрела на него.

— Это уже не аргумент. Это шантаж.

Юмор ушёл мягко, без обрыва.

— Алиса, — сказал Каллан, — если ты останешься, я хочу, чтобы ты осталась потому, что этого хочешь. Не потому, что боишься дороги. И если поедешь — по той же причине.

Я посмотрела на него.

— Очень красиво.

— Феордан говорил, что красивые правила опасны.

— Он прав.

— Поэтому я не знаю, что ещё сказать.

— Скажи, что тебе страшно ехать без меня.

Каллан не отвёл взгляд.

— Мне страшно ехать без тебя.

Прямота всё ещё умела выбивать воздух.

— Но поедешь.

— Да.

— Почему ты так спокойно это говоришь?

— Не спокойно.

Я всмотрелась внимательнее. Локти на подлокотниках, пальцы сцеплены слишком плотно. Челюсть напряжена. Тот же человек, который мог выглядеть неподвижным в момент, когда внутри уже разворачивалась война.

— Хорошо, — сказала я. — Исправление принято.

— Я хочу, чтобы ты была рядом. Но если сделаю это условием своей поездки, то просто переложу решение на тебя.

— Ты учишься пугающе быстро.

— Медленно.

— Для мужчины, который раньше решал проблемы похищением людей и приказами, — быстро.

Он не обиделся.

— Я не похищал тебя.

— Пока.

— И не собираюсь.

— Прекрасно. Высокая планка отношений.

Я легла поперёк кровати, уставившись в потолок. Каллан остался в кресле.

— Знаешь, что самое мерзкое? — спросила я.

— Что?

— Я не хочу ехать не потому, что считаю миссию ненужной. Я просто хочу пожить здесь. Проснуться завтра от молотка. Поругаться с тобой из-за крыши. Посмотреть, как Рилет доведёт Эдгара до сердечного приступа сметой на окна. Я хочу знать, что Сейра утром увидит детей, а не сколько договоров подписал Дамиэн. И ещё я не хочу однажды обнаружить, что опять перестроила всю жизнь вокруг мужчины: ты поехал — значит, я пошла следом. После Дамиэна такая мысль слишком легко звучит как старая ошибка в новой упаковке. И впервые за очень долгое время желание остаться само по себе не выглядит трусостью.

— Это и не трусость.

— Не решай за меня, что это.

— Хорошо.

— Видишь? Учишься пугающе быстро.

Он встал и подошёл к окну.

— Когда меня впервые привезли сюда после Капитула, — сказал Каллан, — я думал, что больше никогда не вернусь. Потом думал, что если вернусь, то только после смерти Эдгара. Потом перестал думать о доме вообще.

— А сейчас?

— Сейчас я уеду через неделю и вернусь.

— Уверен?

— Нет.

Я повернула голову.

— Наконец нормальный ответ.

— Я не уверен, что вернусь живым. Не уверен, что миссия получится. Не уверен, что Белый Щит переживёт первый год. Но это место не исчезнет только потому, что я уеду.

Слова зацепились за что-то неприятно точное.

Я снова посмотрела на потолок. Дом не исчезнет только потому, что я уеду.

Слишком долго всё работало наоборот. Земля пропала за зеркалом. В Сильверриме Дамиэн сначала отнял у меня правду о нём самом, а потом просто сбросил вниз, будто вместе со мной можно было выбросить всё, что стало неудобным. После этого были корабль, постоялые дворы, чужие комнаты — места, которые существовали ровно до следующего побега. Даже люди исчезали. Кайл доказал это окончательно.

Я слишком долго считала, что если уйду, то обязательно потеряю.

Повернулась к Каллану.

— Побудь сегодня со мной.

— Побуду.

Он не спросил, что я решу завтра.

Ночью я долго не спала. Каллан лежал рядом, его рука спокойно касалась моей спины. Листик Ветроцветки оставался на тумбочке, тёплый даже через кожу мешочка.

Я думала о доме. О клетках.

О том, что клетка отличается от дома не наличием стен. У клетки тоже может быть удобная кровать, тёплая кухня, люди, которые любят тебя. Разница в двери.

В том, можешь ли ты открыть её сама.

К утру решение ещё не стало словом. Но перестало быть «нет».

Следующие семь дней прошли так быстро, будто Арториус специально рассчитывал срок, чтобы у Каллана не осталось времени сомневаться.

Восс уехал на рассвете, увозя предварительный список. Рилет окончательно признала, что едет, через двадцать минут после его отъезда, когда заявила, что никто, кроме неё, не умеет нормально проверить портовые расписки и «эти дипломаты продадут собственную обувь, если им дать красивую печать».

Горст разобрал накопитель: опасные части запер в кузнице, а с собой собрал инструменты, пластины и несколько пустых контуров. Ящиков всё равно получилось слишком много.

Рилет посмотрела на них, потом на Гнидку.

— Нет.

Горст поднял бровь.

— Что?

— Это всё на неё не полезет. Она у меня крякнет раньше первого привала.

— Лошади не крякают.

— Эта начнёт, если ты навесишь на неё ещё ящик.

Горст вздохнул.

— Возьмём вторую.

— Вот. Можешь же мыслить разумно, когда очень постараешься.

Двенадцать человек собрать оказалось проще, чем выбрать.

Думс подал заявление первым. Проверка подтвердила всё, что он и так рассказал: долговой контракт Силеруса, серые сопровождения, драки, арест без суда. Восс приписал сухое: «скрытых государственных связей не выявлено».

Каллан спросил его отдельно:

— Ты понимаешь, что Рилет тебе ничего не должна и ты ей тоже?

— Понимаю.

— Тогда зачем остаёшься?

Думс задумался.

— У Силеруса была бумага, которую я не мог порвать. У вас будет бумага, которую могу. По-моему, это повышение.

Каллан помолчал.

— Речь не о бумаге.

— Знаю. Но с бумагой я быстрее понял.

К четвёртому дню людей было девять. Думс отвечал за ближний бой и сопровождение — думал не всегда быстро, зато дистанцию чувствовал почти безошибочно. Из двух бывших пограничников один был хорош в разведке и следопытстве, второй — в обороне позиции и работе щитом. Женщина из долинной охраны сочетала клинок с короткими воздушными толчками и уже училась не заменять техникой магию или наоборот.

Полевой лекарь умел штопать людей там, где стола, света и времени обычно не было. Бывший рыцарь Капитула знал построения, караульную службу и внутренние порядки организации, которую Каллан как раз не хотел повторять. Из двух турнирных бойцов один оказался копейщиком, второй — лучником и неплохим наездником. Девятым был мастер защитных конструкций: замки, заслоны, походные укрепления и простейшие немагические ловушки.

Имена я пока путала. Это даже нравилось. Впервые можно было не запоминать человека потому, что завтра он станет уликой. На этот раз у меня было время узнать их позже.

Горста я бы в двенадцать не считал: мы уже решили, что он остаётся техническим специалистом при ордене без рыцарской присяги. Значит, нужно десять новобранцев + Каллан + Феордан. Девятеро уже названы; десятым можно сделать, например, бывшего егеря королевской лесной службы — следопыта и хорошего стрелка. Тогда состав сходится.

Сам эпизод я бы ужал так:

Феордан всё ещё не дал ответа. На пятый день Восс прислал сведения: двое людей, похожих на бывших Ловцов Душ, могли пройти через Три Устья, ещё несколько имён всплывали среди наёмников.

Феордан долго читал список.

— Этого достаточно? — спросила я.

— Нет. Но если останусь здесь, буду тренировать людей и ждать, пока кто-нибудь другой выяснит, кто из моих служит Дамиэну, кто бежит, а кто уже мёртв.

— Значит, решил?

Он помолчал.

— Я слишком хорошо умею быть капитаном. Поэтому и не хотел снова им становиться.

Через час он нашёл Каллана во дворе.

— Если Арториус разрешит, я приму должность.

— Почему?

— Из-за Дамиэна. И из-за Ловцов. Хочу сам узнать, что с ними стало. А если снова придётся отдавать приказы, предпочту делать это там, где человек имеет право спросить зачем.

— И отказаться от преступного приказа.

Феордан кивнул.

— Если я такой отдам, желательно ещё и дать мне по голове.

Каллан протянул руку.

— Пока без присяги.

— Пока.

На следующий день пришло разрешение Арториуса.

Десятым новобранцем стал бывший королевский егерь — следопыт и стрелок, несколько лет водивший патрули по лесной границе. Вместе с Калланом и Феорданом это давало необходимые двенадцать.

К вечеру шестого дня список Белого Щита был готов.

Я всё это время продолжала считать, что остаюсь. По крайней мере так говорила себе, пока не обнаружила собственную дорожную сумку на кровати.

Я достала её из своей официальной спальни ещё утром. Просто чтобы проверить ремни. Потом перенесла сюда. Просто потому, что здесь удобнее. Затем положила внутрь две рубашки, аптечку, запасные штаны и маленький нож.

Криминалист во мне посмотрел на совокупность действий и вынес неприятное заключение: версия «я не собираюсь в дорогу» плохо согласовывалась с физическими доказательствами.

Каллан вошёл без стука — после месяца совместной спальни мы договорились, что стучать нужно только если дверь закрыта на защёлку.

Он увидел сумку.

Остановился.

Ничего не спросил.

Подошёл к шкафу, достал свою дорожную куртку и положил рядом на стул.

— И всё? — не выдержала я.

— Что?

— Ты видишь сумку.

— Вижу.

— И не спросишь?

— Ты сама скажешь.

— Ненавижу тебя.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком спокойно.

Я замерла.

Он тоже понял, что сказал, и повернулся ко мне.

— Прости.

— За что?

— Решил за тебя.

Я смотрела на него несколько секунд, а потом расхохоталась.

— Господи. Мы дошли до уровня, где ты извиняешься за неправильно определённую эмоцию.

— Это плохо?

— Это ужасно. Скоро начнёшь писать отчёты.

Он подошёл ближе.

— Ты едешь?

Вот теперь вопрос был прямой.

Я посмотрела на сумку.

— Да.

Произнести оказалось легче, чем ожидала.

— Почему?

— Не из-за тебя.

— Хорошо.

— И не только из-за Дамиэна.

— Хорошо.

— Перестань говорить «хорошо», я ещё не закончила.

— Продолжай.

Я села на кровать.

— Я всю неделю думала, что если поеду, то снова позволю ему определять мою жизнь. Он двигает деньги — я срываюсь с места. Он подписывает договор — я хватаю нож. Он появляется где-то на карте, и всё, что я построила, снова становится временным. Я не хочу так.

Каллан сел рядом, оставив между нами немного места.

— А потом?

— А потом поняла, что остаться только потому, что боюсь снова потерять это место, — почти то же самое. Просто направление другое. Если я не могу выйти за дверь, потому что слишком дорого далась комната за ней, это уже не дом. Это очень удобная клетка.

Он молчал.

— И ещё Восс, — продолжила я. — Его схема с долгами. Дамиэн делает с государствами то же, что делал с людьми. Не заставляет сразу. Сначала создаёт удобство. Помощь. Безопасность. Выгодный вариант. Потом оказывается, что свобода выбора сохранилась только на бумаге. Я слишком хорошо это знаю, чтобы делать вид, что меня не касается.

— Ты не обязана его останавливать одна.

— Знаю. В этом и разница. Я еду не потому, что без меня все умрут. Я еду потому, что хочу быть там, где это можно остановить раньше.

Я достала мешочек Ветроцветки.

— И ещё Лес.

Каллан посмотрел на него.

— Из-за подавителей?

— Не знаю. Но у Авалории есть дурная привычка всё непонятное сразу давить: магию, людей, землю. Может, это связано с тем, что происходит с Лесом. Может, нет. Я хочу разобраться.

— Листик берёшь?

— Он и так всегда со мной.

Я убрала мешочек обратно.

Каллан посмотрел на сумку.

— Тогда утром Горст вернёт Осколок.

— Я хотела забрать сама.

— Он уже знает.

— Откуда?

— Видел сумку, когда приносил инструменты.

— В этом доме невозможно иметь личную жизнь.

— У нас тонкие стены.

— Стены как раз толстые, а вот люди любопытные.

Каллан улыбнулся.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что если не скажу сейчас, потом снова найду рациональную причину отложить. До дороги. После дороги. После первого порта. После того, как всё станет безопаснее.

Безопаснее никогда не становилось надолго.

— Каллан.

— Да?

— Я тебя люблю.

Он не шевельнулся.

На лице ничего не произошло первые две секунды. Потом напряжение вокруг глаз исчезло, и я увидела человека, который умеет выдержать копьё, демона и короля, но совершенно не подготовился к четырём словам.

— Скажи что-нибудь, — потребовала я.

— Я думаю.

— Очень вовремя.

— Хотел ответить правильно.

— Уже испортил момент.

Он выдохнул, почти смеясь.

— Я тебя тоже люблю. Это ты знаешь.

— Знаю.

— И я рад, что ты едешь.

— Осторожнее.

— Не потому, что иначе не поехал бы.

— Лучше.

— И не потому, что хочу держать тебя рядом всё время.

— Совсем хорошо.

— Алиса.

— Что?

— Иди сюда.

На этот раз разрешение было в самой просьбе. Я придвинулась сама.

Он поцеловал меня медленно, без спешки, и я обняла его за шею. За месяц близость перестала быть отдельным событием, которое нужно разбирать после. Иногда это был просто поцелуй перед сном. Иногда секс. Иногда моя пятка у него на голени и спор, кто украл одеяло. Но сейчас в простом прикосновении было что-то новое: не обещание навсегда, не клятва, не торжественный финал.

Признанный факт.

Я любила его.

Это не делало его безопасным. Не делало демона исчезнувшим. Не отменяло прошлого. Просто было правдой, которую больше не требовалось проверять.

Утро отъезда началось тише, чем утро неделю назад. Ремонт на неделю остановили — Рилет решила, что без неё подрядчики немедленно начнут воровать уже оплаченные стены, и заставила каждого подписать перечень незаконченных работ в двух экземплярах.

Во дворе стояли лошади, две грузовые телеги и двенадцать будущих членов Белого Щита. Пока ещё будущих — окончательную отметку Восса и полное вступление хартии в силу должны были оформить на последнем королевском посту у выезда из долины. На тренировочных щитах белое поле резко выделялось на чёрном фоне, а маленькая ящерица внутри выглядела всё-таки скорее ящерицей, чем саламандрой. Рилет осталась при своём мнении.

Феордан уже носил не старый знак, а простую чёрно-белую перевязь капитана Белого Щита. Никакой магии, никакой родовой печати. Просто ткань, которую Элейн сшила накануне вечером.

Думс проверял ремни на телеге и спорил с бывшим пограничником за место у заднего борта. Остальные уже разобрались: двое седлали лошадей, магичка устраивалась на второй телеге рядом с лекарем, копейщик с егерем крепили оружие, мастер защитных конструкций проверял груз.

— Никому, — ответила Рилет. — Там мои сундуки.

Думс пересчитал.

— Их пять.

— Верно.

— Вчера было четыре.

— Я нашла вещи.

Он задумчиво посмотрел на неё.

— Если я буду хорошо себя вести, шестым сундуком можно стать?

Рилет медленно повернула голову.

— Думс.

— Что? Я компактный.

Проходивший мимо Феордан даже не остановился.

— На лошадь.

— Значит, пока не судьба, — вздохнул Думс и пошёл к своей.

Горст вышел из кузницы последним, с сумкой инструментов и железной коробкой в руках.

— Держи.

Я открыла крышку. Осколок лежал на тёмной ткани.

— Ничего?

— Ничего полезного.

— Два месяца впечатляющей работы.

— Я предупреждал.

Я взяла Осколок. Холод привычно лёг в ладонь, но больше ничего не произошло.

— Значит, по-прежнему вредный кусок зеркала.

— Именно.

Я убрала его обратно и достала листик Ветроцветки другой рукой.

Тёплая прозрачная капля. Серебряный лист внутри.

Холод и тепло снова оказались рядом впервые за много недель.

Я ждала секунду. Потом ещё одну. Ничего.

И почему-то это было правильно.

В Поющем Лесу я уже пыталась придумать красивую теорию: Осколок — ключ, листик — семя. Теперь знала лучше. Фактов было мало, остальное ещё предстояло доказать.

Но в одном я почти не сомневалась: пережить Дамиэна будет недостаточно. Потом придётся разбираться и с Авалорией — с тем, как она обращается с магией, лесами, землёй и Потоком. Не ломать всё непонятное только потому, что так удобнее.

Как именно — я пока не знала. И впервые это меня не раздражало.

Осколок я убрала в левый внутренний карман, листик — в правый.

— Так и не поговорила с Арториусом про Лес? — спросил Горст.

— Нет.

— Почему?

— Потому что пока у меня есть наблюдение, тревога и гипотеза. Для политического требования маловато.

— Иногда политика работает и на меньшем.

— Тем более не хочу учиться плохим привычкам.

Горст хмыкнул.

— Когда-нибудь станешь невыносимой чиновницей.

— Скорее умру.

— Не обещай. Я видел чиновников крепче.

Элейн ждала у крыльца.

Рилет обняла её сама и тут же сунула пачку бумаг.

— Здесь крыша, окна и западная стена. Плотнику последнюю треть не платить, пока не заменит две доски над галереей.

— Ты уезжаешь или продолжаешь управлять домом?

— Одно другому не мешает.

— Возвращайся.

Рилет на секунду замерла.

— Конечно. Я же не оставлю вам дом недоделанным.

Феордан получил пакет с дорожной едой, Горст — такой же и предупреждение не складывать алхимию рядом с тканями. Думс неожиданно поклонился почти по-дворянски.

Когда очередь дошла до меня, Элейн лишь поправила край моего воротника.

— Следи, чтобы Каллан не решил чинить что-нибудь по дороге.

— Я уже поняла, что это пожизненная работа.

— Боюсь, да.

Она чуть помедлила.

— Возвращайтесь оба.

— Постараемся.

Этого ей оказалось достаточно.

Каллан подошёл последним.

Элейн подняла руку, будто хотела коснуться его лица, но только поправила перевязь на плече.

— Я не знаю, что сказать.

— Тогда не надо.

Она помолчала.

— Иногда мне кажется, что я всё ещё пытаюсь придумать слова, которые исправят то, чего уже не исправить.

Каллан посмотрел на неё.

— Не надо исправлять словами.

Элейн кивнула и всё-таки обняла его. Каллан на мгновение замер, потом осторожно прижал её к себе.

— Возвращайся, если захочешь, — сказала она тихо. — Не потому, что этот дом тебе что-то должен.

— Здесь мой дом. Я захочу.

Я отвернулась к лошадям, внезапно слишком заинтересовавшись чужой подпругой.

Эдгар стоял в дверях.

Он не вышел во двор. Трость упиралась в каменную плиту, лицо было привычно сухим.

Каллан подошёл к ступеням.

— Мы уезжаем.

— Я вижу.

— Орден пока временно остаётся здесь базой. Шесть помещений восточного крыла будут использоваться после ремонта. Элейн знает список.

— Я тоже получил список.

— Хорошо.

Эдгар посмотрел на белый щит, закреплённый на одной из телег.

— Ящерица слишком маленькая.

Каллан моргнул.

— Что?

— Если это символ основателя, её почти не видно издалека.

Рилет за моей спиной издала странный звук, похожий на подавленный кашель.

Каллан посмотрел на деда долгим взглядом.

— Так и задумано. Орден важнее Дома.

Эдгар постучал пальцем по трости.

— Глупо. Но последовательно.

— Да.

— Я не желаю тебе удачи. Удача делает людей небрежными.

— Тогда чего желаешь?

Эдгар ответил не сразу.

— Вернуться и доказать, что твоя система работает лучше моей.

Это было максимально близко к благословению, на которое он, вероятно, был способен.

Каллан не улыбнулся.

— Вернусь.

Он развернулся.

Эдгар добавил:

— Каллан.

Тот остановился.

— Последствия действительно были хуже, чем я представлял.

Не «прости». Не «я был неправ». Только повторение единственного признания, до которого он дошёл.

Каллан кивнул один раз. И пошёл ко мне.

Я не спросила, достаточно ли этого. Не было. Но хотя бы теперь никто не притворялся, что прошлое можно назвать чем-то другим.

Мне оставалось забрать одну вещь. Я поднялась наверх. Комната уже выглядела непривычно пустой: кровать застелена, кресло свободно, дорожные вещи исчезли из шкафа. На тумбочке лежал только пустой кожаный мешочек.

Я сунула его в сумку.

Каллан вошёл следом.

— Все ждут.

— Подождут.

Я сжала ключ в ладони.

— Странно. Я всё ещё не могу обещать тебе «навсегда». Не знаю, чем закончится миссия, что будет с демоном и сколько ещё раз Дамиэн попытается нас убить.

— А я знаю одно, — сказал Каллан. — Я всё равно буду рядом, пока ты сама не скажешь уйти.

Никакого сомнения. Будто остальное уже не имело значения.

Я подошла ближе и коснулась его щеки.

— Я люблю тебя.

На этот раз произнести было проще. Каллан наклонился и поцеловал меня. Не как в первую ночь во дворце, когда между каждым движением стояли страх, память и вопрос. Не как обещание перед дорогой. Просто потому, что мог спросить без слов, а я могла ответить.

Когда мы разошлись, он положил ладонь поверх моей на ключе.

— Ты закрываешь?

— Да.

— Хорошо.

— Не начинай снова.

Он улыбнулся.

Мы вышли в коридор. Я заперла дверь и убрала ключ в карман.

Внизу уже спорили Рилет и Феордан, Горст ругался из-за ящиков, Думс смеялся во дворе. Дом жил своей жизнью.

Я проверила внутренние карманы: слева холодил Осколок, справа оставался тёплым листик Ветроцветки. Потом взяла Каллана за руку.

Почти каждая моя дорога в этом мире начиналась с бегства. От обвинения, от монстра, от Дамиэна, чужих решений.

Эта начиналась иначе. Я сама решила уйти. И впервые знала, что мне есть куда вернуться.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА.