Глава 6.3

Вырвавшись из камышовых дебрей на открытое пространство, я застыла — картина, открывшаяся передо мной, на мгновение выбила воздух из лёгких.

Поляна у самой кромки воды — небольшая, утоптанная, явно служившая местом ночлега. В центре догорал костёр, из которого валил едкий, чёрный дым, смешанный со сладковато-противным запахом. Две телеги, не просто брошенные, а перевёрнутые, с вывернутыми колёсами — словно гигантские мёртвые жуки. Из-под них валились тюки, рассыпались товары: свёртки дорогой на вид ткани, теперь запачканные грязью и чем-то тёмным, меха, разбросанная утварь.

И тела. Мозг зафиксировал их мгновенно, без эмоций, распределив по категориям.

Первая группа: купцы и возницы. Четверо лежали там, где их настигла смерть. Один — прямо на тлеющих углях костра, одежда тлела, издавая тот самый сладковатый запах палёной плоти и шерсти. Остальные — вокруг, в неестественных, сломанных позах. Изрублены — не просто убиты, а именно изрублены. Следы ударов топоров и тяжёлых мечей. У одного практически отсечена голова, держащаяся на лоскуте кожи. У другого вспорота грудь. Насилие было чрезмерным, яростным, почти ритуальным. Не чистое, профессиональное убийство — бойня.

Вторая группа: нападавшие. Двое. Лежали поодаль, ближе к камышам. Одеты в серую, потрёпанную кожаную броню, без опознавательных знаков. Лица, залитые кровью и грязью, ничего не говорили. Один — с пронзённой глоткой, другой — с глубокой раной в животе. Их смерть была менее зрелищной, более функциональной. Потери нападавших.

И третья точка — живая, динамичная, пульсирующая яростью и отчаянием.

У самой воды, там, где твёрдая земля переходила в чёрную, зыбкую тину, сражался один человек. Рыцарь. Он стоял по колено в жиже, и каждый шаг сопровождался противным чавкающим звуком, который, казалось, пытался засосать его, утащить вглубь. Но он держался, превратив неудобство в часть своей тактики.

Оценила его за долю секунды.

Внешность: мужчина лет тридцати, возможно, чуть больше. Высокий, широкоплечий, но не массивный, как Брут, а скорее жилистый, сжатый, как пружина. Волосы — чёрные, ниже плеч, слипшиеся от пота и грязи, разметавшиеся диким ореолом вокруг лица. А само лицо… в нём была странная, противоречивая смесь. Утончённость линий — высокие скулы, прямой, хоть и сломанный посередине нос, чёткий разрез губ. И на эту утончённость наложены грубые, мужские черты: квадратная, упрямая челюсть, глубокие морщины у глаз и на лбу, загар и шрамы. На носу и на нижней губе — маленькие, белесые, словно кто-то провёл очень острым лезвием. И глаза. Синие. Не просто синие — почти ледяные, голубые, пронзительные, как два осколка зимнего неба, вставленные в измученное, разъярённое лицо. В них горел холодный, чистый огонь ярости и предельной концентрации.

Экипировка: доспехи — не полные латы, а что-то среднее между кольчугой и пластинчатым набором, практичное, потёртое в боях. Поверх — серо-зелёный плащ-накидка, теперь выпачканный тиной и кровью. На груди, на том месте плаща, что ещё не был запачкан, чётко выделялся вышитый герб: гора — или скала — а на ней извивающаяся ящерица. Не дракон, не змей, именно ящерица. Символ гибкости, живучести, хладнокровия.

Действие: он фехтовал. И как. В левой руке — короткий, широкий кинжал, который использовал не для атаки, а как щит, парируя и отклоняя удары. В правой — одноручный меч, не слишком длинный, но с идеальным балансом. Сражался против троих.

Нападавшие были одеты схоже с двумя мёртвецами — серая кожаная броня, простые, но острые клинки. Двигались агрессивно, пытаясь окружить, использовать численное преимущество, давить. Но рыцарь не давал им этого сделать. Его движения были экономичными, точными, лишёнными всякой бравады. Он не размахивал мечом — он им работал. Короткие уколы, резкие парирования, быстрые смещения корпуса, чтобы не подставить спину. Использовал тину под ногами, делая скользящие шаги, которые сбивали с толку противников, привыкших к твёрдой земле.

Но даже мой непрофессиональный в фехтовании взгляд видел — он на пределе. Дыхание хриплое, прерывистое, вырывалось клубами пара в прохладном воздухе. Мускулы на лице и шее были напряжены до дрожи. Действовал уже на чистом рефлексе, на той самой грани, где заканчивается мастерство и начинается животная воля к жизни. Ещё минута, ещё одно неверное движение — и трое противников разорвут его, как тех купцов на поляне.

И тут сработал не рассудок, не расчёт. Я не думала о том, что я — хрупкая девушка без оружия, не думала о последствиях. Увидела неравный бой, троих, нападающих на одного, ту самую подлую, разбойничью тактику, которую презирала в прошлой жизни, когда банды нападали на одиноких прохожих.

Голос вырвался сам, громкий, резкий, сорвавшийся от бега и адреналина, но полный неподдельного, яростного презрения:

— Эй вы, ублюдки!

Трое нападавших, целиком поглощённые попытками свалить измождённого рыцаря, дёрнулись, как на верёвочке. Их головы повернулись в мою сторону на долю секунды. В глазах мелькнуло не столько удивление, сколько раздражение — ещё одна помеха. Но этой доли секунды хватило.

Рыцарь с голубыми глазами не стал смотреть, кто крикнул. Он просто использовал момент. Его тело, до этого лишь оборонявшееся, взорвалось движением — не бросился вперёд, а ввинтился в образовавшийся разрыв.

Первое движение: короткий, молниеносный укол кинжалом в левую руку ближайшего противника, держащую меч. Тот вскрикнул, оружие выпало из ослабевших пальцев. Второе: меч, описав короткую дугу, вонзился под мышку второму нападавшему, туда, где кожаная броня не закрывала тело. Тот захрипел, захлебнувшись собственной кровью. Третье: не вынимая меча, рыцарь рванул корпусом, ударив кинжалом того, кто только что потерял оружие, в грудь, отшвырнув его в сторону, а затем, выдернув клинок, сделал шаг к третьему, последнему.

Увидев, как за секунду пали двое товарищей, тот замер в ужасе. В его глазах читалась уже не злоба, а панический, животный страх. Отступил на шаг, споткнулся о корягу и упал на спину. Рыцарь не стал добивать лежачего. Он просто стоял над ним, тяжело дыша, меч и кинжал, покрытые свежей кровью, направлены в землю. Его ледяные глаза смотрели на поверженного противника без ненависти, без триумфа — с усталым, абсолютным безразличием. Разбойник, поскальзываясь, поднялся, озверевшим взглядом обвёл поляну и скрылся за камышами.

И в этот момент сзади послышался тяжёлый топот копыт и недовольное фырканье Гнидки. Рилет, наконец подъехавшая, окинула взглядом всю поляну — перевёрнутые телеги, разбросанные тела, дымящийся костёр, стоящего в тине рыцаря и меня, застывшую на краю.

— Ну и жесть, я так считаю! — прокомментировала она, и в голосе не было ни ужаса, ни сострадания, будто она смотрела не на место резни, а на неудачно сложенный пазл или разлитое вино.

Её слова прозвучали диким, несообразным аккордом на фоне тишины, воцарившейся после боя. Тишины, в которой было слышно только тяжёлое, хриплое дыхание рыцаря, далёкий крик птицы и тихий плеск воды у берега.

Рыцарь медленно, с видимым усилием, повернул голову. Его взгляд скользнул по Рилет, затем перешёл на меня. В этих голубых глазах не было благодарности — лишь оценка, быстрая, холодная, как удар ножом. Увидел двух женщин: одну на лошади, бойкую, с практичным взглядом, другую — стоящую без оружия, с бледным лицом и слишком внимательными глазами. Он что-то взвесил внутри и, кажется, поставил на нас какую-то мысленную галочку.

Затем попытался сделать шаг из тины на твёрдую землю. Нога, вытащенная из жижи, дрогнула. Вся мощь, всё напряжение, державшее его на ногах в бою, разом покинуло тело. Пошатнулся, рука с мечом опустилась, попытался опереться на клинок, как на костыль, но не удержал равновесия. Его взгляд на мгновение встретился с моим — и в нём я увидела не просьбу о помощи, а досаду. Досаду на собственную слабость.

— Каллан де Верн, приятно познакомиться, дамы… — прохрипел он, и голос был низким, хрипловатым, как скрип несмазанных петель.

И с этим запутался в собственном длинном, мокром плаще, сделав ещё один неуклюжий шаг, и рухнул на спину на влажную землю, едва не угодив в лужу крови. Лежал неподвижно, уставившись в серое небо, грудь тяжело вздымалась.

Я бросилась к нему, да и Рилет уже спешилась с лошади и деловито подошла, окидывая рыцаря быстрым, оценивающим взглядом опытного… кого? Странствующего торговца? Аптекаря? Выживальщика?

— Не волнуйся, он даже не ранен толком, — сказала она спокойно, присев на корточки рядом. Её пальцы быстро, почти профессионально, ощупали шею, проверили пульс на запястье, осмотрели доспехи на предмет пробоин. — Просто истощён. Видишь? Глаза ввалились, кожа серая. Не спал, не ел, на адреналине держался. И, судя по всему, один против всей этой шайки сражался несколько часов.

Она вытащила из одного из многочисленных карманов небольшой флакон, закупоренный воском. Жидкость внутри была густой, мутно-зелёной.

— Вот, — сунула флакон мне в руки. — Восстанавливает силы. Не волшебство, конечно, но травы хорошие. Займись этим… Калланом. А я пока… — поднялась, оглядела поляну, и в глазах зажёгся знакомый деловой азарт, — кхе-кхе… помародерствую, пока никто не видит. Это всё теперь ничье, я так считаю!

И с этими словами направилась к ближайшей перевёрнутой телеге, начав с любопытством растаскивать тюки и заглядывать в разбросанные сумки.

Я осталась сидеть на коленях в холодной, влажной траве, флакон с тёплым стеклом в руке, глядя на лицо потерявшего сознание рыцаря. Шок от увиденного насилия ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом крови, тины и дыма. Но внутри не было ни паники, ни истерики — лишь странное, холодное спокойствие.

Видела не просто резню, а место преступления. Тактику: нападение на ночлеге, внезапное, яростное, с целью не просто ограбить, а уничтожить. Уровень подготовки нападавших — средний. Не дисциплинированные солдаты, а бандиты, полагающиеся на численность и жестокость. Мастерство рыцаря — Каллана — высокое, очень высокое. Он не просто выжил против пятерых, он контролировал бой даже в невыгодной позиции. Его последняя атака после моего крика была шедевром эффективного насилия — три движения, три противника нейтрализованы. Экономия сил, точность, хладнокровие. Это был профессионал другого уровня, чем Брут. Здоровяк с постоялого двора в сопровождении своей женщины — грубая, сокрушительная сила. Этот… скальпель.

И моя собственная реакция удивляла больше всего. Не закрыла глаза, не отвернулась, не убежала. Крикнула. Вмешалась. В тот миг не думала ни о легенде, ни о безопасности, ни о мести Дамиэну. Думала только о том, что трое на одного — неправильно. Это было инстинктивное, глубинное неприятие несправедливости, оказавшееся сильнее всех страхов и расчётов.

Я посмотрела на Рилет. Она, не обращая внимания на мертвецов, уже вытащила из-под телеги небольшой, но явно тяжёлый сундучок и пыталась его открыть. Её спина, сгорбленная над добычей, была красноречива. В этой стране даже мародёрство, подумала я с горькой иронией, наверное, не считалось проступком. Скорее, здравым смыслом. Зачем добру пропадать? Мёртвым оно не нужно.

Вздохнула, ощущая холод земли, просачивающийся сквозь ткань к коленям. Затем осторожно, почти с почтением, наклонилась над рыцарем. Его лицо вблизи казалось ещё более измождённым — тени под глазами, впалые щёки, сухие, потрескавшиеся губы. Но в чертах всё равно читалась сила, привыкшая к лишениям. Одной рукой приподняла его голову, ощутив под пальцами жар кожи и жёсткость спутанных волос. Другой отломила восковую печать с флакона.

— Ладно, — прошептала, больше для себя. — Давай-ка поможем тебе, Каллан де Верн.

И начала медленно, по капле, вливать густую, пахнущую мёдом и полынью жидкость ему в рот. Мысли уже метались вперёд. Кто он? Почему один? Почему его караван — если это был его караван — подвергся нападению? И главное — что он будет делать, когда придёт в себя? Благодарить? Считать нас соучастницами? Или просто взглянет теми ледяными глазами и уйдёт своей дорогой, оставив среди этого безмолвного, кровавого пира, который Рилет уже вовсю обшаривала в поисках полезного?

Украдкой взглянула на герб на его плаще: ящерица на горе. Символ, который ничего мне не говорил, но теперь навсегда будет ассоциироваться с этим днём, с этим местом, с этим человеком, чью жизнь я, сама того не планируя, возможно, спасла. Или просто отсрочила неизбежное. В Авалории, как уже начинала понимать, ничто не было гарантировано. Особенно — жизнь.