Глава 7.3

Рилет отряхнулась, как собака после купания в грязной луже, физически стряхивая с себя остатки унижения и страха.— Ладно, с серебром — провал, — сказала она, хлопая по карману, где жалко позвякивали монеты от Силеруса. — Но и сидеть на нём, как дракон на сокровище, глупо. Нужны припасы. Хлеб, сыр, может, вяленого мяса. И… — она прищурилась, оглядывая меня с ног до головы, — кое-что особенное. На случай, если придётся быстро менять внешность. Мы слишком… запоминающаяся парочка. Надо это скорректировать.

Идея изменить внешность, спрятаться за маской не только социальной, но и физической, отозвалась во мне смешанным чувством облегчения и тревоги. В Лунной Империи искусство перевоплощения было высоким, почти магическим, требовало тонких снадобий и долгой подготовки.

Мы снова вышли на улицу, но на этот раз Рилет повела нас не в лабиринт трущоб, где прятался «Тихий Шёпот», а, казалось, ещё глубже — в самые недра городского отребья. Иллюзия порядка, поддерживаемая на главных артериях Карн-Дума, здесь треснула и рассыпалась, обнажив гниющий подтекст.

Район, в который мы спустились, даже трущобами назвать было сложно. Это было естественное геологическое образование из грязи, человеческого отчаяния и гниющей органики. Узкие проходы между покосившимися, почти сросшимися друг с другом лачугами больше напоминали щели в скале. Под ногами хлюпала не вода, а каша из неопознанных отходов, и каждый шаг отдавался противным чавканьем. Воздух был густым и вязким, состоящим из запахов испорченной еды, нечистот, дыма от тысяч очагов, сжигающих бог знает что, и тяжёлого, сладковатого аромата дешёвого самогона. Это была вонь жизни, доведённой до самого примитивного, животного состояния.

Но парадоксальным образом именно здесь, в этой клоаке, дышало нечто настоящее. Не было следов «пустых» людей в сером, двигающихся как заводные куклы. Здесь обитатели сновали, кричали, ругались, торговались прямо из окон. Их одежда висела лохмотьями, лица были испещрены грязью, болезнями и злобой, но в глазах горел огонь — голода, ненависти, простого желания протянуть ещё один день. Это был хаос, но хаос органический, уже не до конца подконтрольный системе. Система заглядывала сюда лишь изредка — собрать налоги или показательно наказать кого-нибудь для острастки. В остальное же время царил свой, жестокий, но живой порядок джунглей.

На одном из перекрёстков, где сходились три особенно вонючих проулка, на облупленной стене сарая я заметила свежую прокламацию. Бумага ещё не успела выцвести от солнца и не покрылась привычным слоем уличной грязи. На ней был грубо нарисован герб Арториуса, а ниже — несколько портретов, выполненных в примитивной, почти карикатурной манере, но с чёткими подписями: «РАЗЫСКИВАЮТСЯ. СИМПАТИЗАНТЫ СТАРЫХ ПОРЯДКОВ (МАГОЛЮБЫ)». Под портретами шли списки преступлений: «Пропаганда ереси», «Хранение запрещённых артефактов», «Сочувствие к низвергнутым тиранам». Цена за голову — двадцать серебряных крон за каждого.

Я пробежала глазами по лицам. Одно из них, мужское, с длинными седыми волосами и пронзительным — даже на этом корявом рисунке — взглядом, заставило вздрогнуть. Оно казалось смутно знакомым. Не по личным встречам, нет. Скорее, как эхо из прошлого, доносившееся из придворных разговоров в Лунной Империи, из описаний в полузабытых докладах о политических беженцах… Или это просто игра воспалённого воображения, паранойя, заставляющая видеть связи там, где их нет? Я отвела взгляд, чувствуя, как мурашки пробежали по спине. Сама мысль, что здесь, в этой грязной дыре, на стене висит портрет кого-то, кто, возможно, как-то связан с Лунной Империей, казалась абсурдной — и оттого вдвойне страшной.

И в этот самый момент, словно сама система пожелала продемонстрировать свою безраздельную власть, разыгралось показательное действо.

Из-за угла вывалился патруль — трое стражников в тех же кольчугах, со злобными, скучающими лицами. Их внимание привлёк мужчина лет сорока, худой как щепка, пытавшийся продать связку вяленой рыбы. Он не совершал ничего противозаконного. Он просто… посмотрел. Когда патруль проходил мимо, его взгляд, полный той самой животной, нефильтрованной ненависти, что была здесь нормой, скользнул по стражникам. Не плюнул, не выкрикнул оскорбление. Просто посмотрел. Этого оказалось достаточно.

Старший патруля, коренастый детина с лицом, напоминающим свиной окорок, резко остановился и ткнул пальцем в торговца.— Ты! Чего уставился? Неподобающее поведение!

Мужчина попытался отречься, забормотал что-то, отступая, но было поздно. Двое других уже схватили его под руки. Связка рыбы шлёпнулась в грязь. Торговец закричал — не от боли, а от унижения и отчаяния. Крик был коротким: один из стражников ударил его рукоятью меча в живот. Воздух с шипом вырвался из лёгких, и мужчина обмяк.

Толпа, секунду назад кипевшая своей жизнью, замерла. Все взгляды разом опустились в землю. Никто не вступился, не прошептал слова протеста. Воцарившаяся на мгновение тишина была гуще любой вони — в ней читалась не просто боязнь, а глубокая, въевшаяся привычка. Так случалось часто. Это было частью ландшафта, неотъемлемой частью правил.

Стражники потащили бесчувственное тело прочь, его ноги оставляли в грязи две борозды. Патруль скрылся за углом, и жизнь на перекрёстке медленно, как заведённая пружина, вернулась в своё кишащее русло. Люди снова заговорили, заторговались, но теперь в голосах и движениях сквозила лихорадочная поспешность — скорее бы забыть, стереть этот эпизод из памяти.

Я стояла, прижавшись к стене, чувствуя, как холодный профессиональный анализ вытесняет первый шок. Протокол устрашения, — констатировал внутренний голос, тот самый, что когда-то разбирал методы работы тайной полиции. Случайный объект, демонстративная жестокость, публичное унижение. Цель — не конкретный человек, а вся толпа. Напоминание: «Мы везде. Мы видим всё. Даже ваши мысли. И мы можем забрать вас в любой момент». Работает идеально. Низкозатратно и эффективно.

Рилет дёрнула меня за рукав.— Не глазей, — прошипела она. — Привлекаешь внимание. Пошли.

Мы свернули в очередную щель между домами и через несколько шагов оказались перед, казалось бы, глухой стеной. Однако Рилет нащупала в грубой кладке скрытую за выступающим камнем железную скобу и потянула на себя. Часть стены, искусно замаскированная под камень и грязь, беззвучно отъехала в сторону, открывая узкий проход в кромешную тьму. Оттуда пахнуло сыростью, плесенью и… чем-то ещё. Чем-то холодным и металлическим, как запах старых монет или озона после грозы — запахом, которого не должно было быть в этом мире, где магия была вне закона.

— Только не пугайся, — бросила Рилет через плечо и скользнула внутрь.

Я последовала за ней. Проход оказался коротким и вёл вниз по скользким каменным ступеням — в подвал. Но это был не обычный погреб. Лавка «Взгляд Наоборот» напоминала музей абсурда или кунсткамеру отвергнутых реальностей.

Помещение было небольшим, однако его стены, пол и даже потолок оказались уставлены полками, завалены ящиками, завешаны самыми странными предметами. Тут висели засушенные глаза животных — от крошечных птичьих до огромных, коровьих, стеклянно-мутных, будто до сих пор хранящих ужас последнего взгляда. На полках стояли пузырьки и склянки с жидкостями невообразимых цветов: от ядовито-изумрудного до чернильно-чёрного, в которых, казалось, плавали сгустки тумана или тени. Повсюду лежали зеркала — не простые, а маленькие, карманные, с потускневшей, отслаивающейся амальгамой, отражающие мир искривлённо, словно сквозь воду. Я вздрогнула — недавние приключения оставили во мне стойкую неприязнь к зеркалам. Были здесь и более странные вещи: перчатки из чешуи неведомой рыбы, ожерелье из птичьих костей, сплетённых в сложный узор, книга, чьи страницы казались сделанными из тонкой, прозрачной кожи. Воздух стоял неподвижный и насыщенный тишиной, будто звук терял здесь силу, поглощаемый всей этой странной коллекцией.

За прилавком, грубо сколоченным из тёмного дерева, восседала хозяйка. На вид ей было за семьдесят, а может, и за восемьдесят. Тело — тщедушное, сгорбленное, будто годы в этом подвале вдавили его в землю. Лицо покрывала густая сеть глубоких морщин, словно карта неизвестных земель. Но главное — её глаза. Они казались почти слепыми, затянутыми молочно-белой пеленой катаракты. Однако белизна эта была обманчивой, лишённой мутности простого старения. Она напоминала скорее матовое стекло, сквозь которое что-то внимательно смотрело. И это «что-то» было направлено прямо на меня с самого момента, как я переступила порог.

Рилет, привычно надев маску болтливой клиентки, начала свою речь:— Анна, солнышко! Это я, Рилет, помнишь? Нужна твоя помощь. Надо кое-что для сестрёнки — пудра, чтобы волосы на пару тонов темнее стали, капли для глаз, может, чтобы цвет изменили с этого… ну, ты знаешь…

Анна не слушала. Она медленно, с тихим скрипом суставов, поднялась с табурета и, не глядя на Рилет, обошла прилавок. Движения её были плавными, уверенными, как у человека, знающего каждую пылинку в этом пространстве. Она подошла прямо ко мне.

Я застыла. Её приближение не было угрожающим, но несло в себе неотвратимость движения планеты. Она подняла свои руки — костлявые, с длинными, почти прозрачными пальцами, холодными, как камень подвала, — и взяла моё лицо в свои ладони. Прикосновение оказалось одновременно мягким и неумолимым. Она повернула моё лицо из стороны в сторону, будто изучая не черты, а то, что скрыто за ними.

Её «стеклянные» глаза смотрели сквозь меня. Казалось, она видит не кожу и не мышцы, а самую структуру души, всю извилистую цепь событий, что привела меня сюда.— Ты не отсюда, — прошептала она, и голос прозвучал сухим шелестом осенних листьев, скребущихся о камень. — Ты даже не отсюда вообще.

Сердце замерло. Рилет за моей спиной резко замолкла.— За тобой тянется шлейф, — продолжала Анна, и её пальцы слегка дрогнули. — Шлейф из другого сна. Иной законности. Иной… тяжести. И в том сне на тебя смотрят.

Она наклонилась ближе, и дыхание, пахнущее полынью и старостью, коснулось моего лица.— Серебряные глаза.

Серебряные глаза. Образ Кайла в кресле, серебряный значок Ловцов Душ на его груди, вспыхнул в сознании с такой яркостью, что я физически вздрогнула. Как?!

Анна отпустила моё лицо так же внезапно, как и взяла, и ковыляюще направилась обратно к полкам, что-то бормоча себе под нос. Её пальцы, казалось, сами нашли нужный предмет, скользнув мимо пузырьков с туманом и засушенных глаз. Она достала что-то, завёрнутое в чёрный, истлевший от времени бархат, и развернула ткань.

В её руке лежал странный осколок — минерал тёмный, почти абсолютно чёрный, размером с ладонь. Одна его сторона была отполирована до зеркального, но какого-то глубинного блеска. Он не отражал свет — скорее поглощал его, чтобы затем отдать обратно искажённым, холодным сиянием из собственных недр. Вторая сторона оставалась неровной, шероховатой, будто его вырвали из целого. От камня исходил лёгкий холод — не физический, а ментальный, ощущение пустоты, тишины, абсолютной нейтральности. И когда взгляд застревал на его тёмной поверхности, в глубине чудилось движение — не образ, а сам принцип отражения, навеки запертый в камне.

Анна вернулась и без лишних слов сунула этот Осколок мне в руки. Прикосновение камня к коже было подобно уколу льда, проникающего прямо в кость.— Бери, — сказала она просто. — Он тебе сам просится. Дарю.

Рилет, наконец опомнившись от шока, выпалила:— Анна, ты с ума сошла?! Этот обломок… мы его лет десять назад нашли в старых руинах! Ты всем говорила, что он артефакт, но никто не мог его использовать! Все маги, которые пытались вдохнуть в него силу, говорили, что он лишь чернеет ещё больше и леденеет, высасывая тепло! Он никому не служил! И ты его даришь? Он же… он же должен стоить целое состояние, если бы работал!

Анна повернула к Рилет своё слепое-не-слепое лицо. На её губах дрогнуло нечто вроде улыбки — мудрой и безмерно печальной.— Судьба — не товар, девочка, — прошептала она. — Его пытались заставить служить их силе. А он… он не для силы. Может, пустоте он покажет больше, чем полноте?

И с этими словами она повернулась к ней, протянув Рилет небольшой холщовый мешочек.— Вот, — сказала уже обыденно. — То, что тебе нужно. Пудра, капли. Не скупись, с тебя два серебряных.

Затем снова обратилась ко мне, и голос её стал тише, но оттого обрёл странную, непреложную весомость:— И ты, девочка с тенями за спиной и пустотой внутри… не смотри в него слишком долго. Истина редко бывает доброй. И ещё реже — удобной.

Мы вышли из «Взгляда Наоборот» в ошеломлённом молчании. Тяжёлая дверь скрылась за нами, снова став частью грязной стены. Я сжимала в руке Зеркальный Осколок, завёрнутый в бархат. Его холод просачивался сквозь ткань, напоминая о себе пульсирующими, настойчивыми волнами. Рилет нервно перебирала в руках мешочек с пудрой, а на её лице застыла смесь растерянности, недоверия и суеверного страха.

— Она… она никогда ничего не дарит, — пробормотала Рилет, когда мы выбрались из самого грязного переулка на более-менее оживлённую улочку, ведущую к рынку. — Торгуется до последнего медяка. А тут… «Серебряные глаза»? Что это вообще было? И она так быстро поняла, что у тебя нет отпечатка души. Что ты пустая. Без магии.— Я не знаю, — честно ответила я.

И это была правда. Я не знала, что именно видела или чувствовала Анна, но её слова попали в самую суть, в незаживающую внутреннюю рану. Шлейф из другого сна. Серебряные глаза. Она признала во мне чужую — не просто чужестранку, а пришелицу из иного мира, за которой неотступно следуют призраки.

Мы вышли на окраину главного городского рынка Карн-Дума. После подземной, давящей тишины лавки Анны это место обрушилось на нас какофонией звуков, красок и запахов. Крики зазывал, рёв скотины, звон монет; ароматы специй, гнили, жареного мяса, пота и экскрементов. Здесь, на рынке, жизнь била грубым, алчным ключом — это была вторая ипостась Карн-Дума: не парадный порядок Главной улицы и не гниющее отребье трущоб, а кишащий, коммерческий хаос, который система терпела, ибо он служил её питательной средой, источником налогов и товаров.

Мы протискивались сквозь толпу. Рилет, понемногу оправляясь, старалась выглядеть как обычная покупательница, присматриваясь к прилавкам с едой. Но всё моё внимание было приковано к тяжёлому, холодному комку в руке. Любопытство — сильнее страха и осторожности — грызло изнутри. «Не смотри в него слишком долго». Но я должна была посмотреть. Хотя бы раз. Чтобы понять.

Я замедлила шаг, отставая от Рилет, и отошла к относительно свободному пространству у стены, где торговали глиняными горшками. Сердце колотилось, ладони вспотели. Оглядевшись и убедившись, что никто не обращает на меня внимания, я развернула бархат.

Чёрный Осколок лежал на моей ладони, холодный и безразличный. Его отполированная поверхность была тёмной, словно вода в бездонном колодце. В ней отражалось небо — вернее, клочок серого неба между крышами, но отражение казалось плоским, лишённым всякой глубины.

Сделав глубокий вдох и стараясь не дрожать, я медленно подняла Осколок на уровень глаз, направив его зеркальную сторону на ближайший прилавок — на того самого шумного, краснорожего торговца, что орал на всю площадь, расхваливая свои связки лука.

И мир перевернулся.

Вернее, не перевернулся — он очистился. Всё, что я видела в отражении Осколка, лишилось цвета, превратившись в монохромную гравюру из оттенков серого, чёрного и белого. Но это была не просто потеря цвета. Исчезли детали — вывески, морщины на лицах, фактура тканей. Осталась лишь голая схема, суть. Люди превратились в движущиеся силуэты, ларьки — в геометрические фигуры.

А торговец луком… с ним произошло нечто иное. Он не стал серым силуэтом. Внутри его контура забурлила, заклубилась, запульсировала яркая, жёлтая субстанция — липкая и тягучая, как смола или гной. Она образовывала сложный, постоянно меняющийся узел из нитей и сгустков. Нити тянулись от него к деньгам в его руках, к луковицам на прилавке, к кошелькам проходящих мимо людей. Они были алчными, цепкими, жадными. В этой жёлтой пульсации не было мысли, не было личности — лишь чистая, примитивная страсть: желание обладать, присвоить, обменять с выгодой. Это была сама сущность его жадности, вывернутая наизнанку и выставленная напоказ.

Меня охватил физический ужас. Это было отвратительно. Это было нарушением всех табу, вторжением в самую сокровенную, грязную изнанку человеческой души. И это было очевидно. Я видела правду — не ту, что человек показывает миру, а ту, что движет им изнутри.

Я резко, с судорожным вздохом, опустила руку и накрыла Осколок бархатом. Мир вернулся в свои права — шумный, цветной, вонючий и лживый. Но теперь я знала. Знала, что под этой пёстрой оболочкой скрываются такие же жёлтые, липкие узлы, такие же клубки тёмных страстей, страхов и желаний.

Я стояла, прислонившись к прохладной стене, пытаясь унять дрожь в коленях под напором стремительных, безжалостных мыслей.

«Артефакт не работал у магов. Они пытались вдохнуть в него свою силу, свою «ману». А он чернел и леденел. Потому что он не для силы. Он — для наблюдения. Для отражения того, что есть. А маги, со своей внутренней энергией, своим искажённым восприятием мира, были слишком «шумными», слишком «полными» для него. Они подавляли его тонкую настройку грубой мощью. В этом мире, если задуматься, любой человек — потенциальный маг из-за отпечатка души.

А я… У меня нет маны. В этом мире я — пустота. Нейтральный проводник. Идеальный, беспристрастный наблюдатель. Моя неспособность к магии, мой статус изгоя, моя чуждость… это и есть мой дар. Мой «суперсила», как сказали бы в том старом, забытом мире. Я невидима для заклинаний обнаружения, потому что во мне нечего обнаруживать. И я могу видеть то, что скрыто от всех остальных. Видеть истину, какой бы уродливой она ни была».

Рилет, наконец заметившая моё отсутствие, пробилась ко мне сквозь толпу. На её лице читалось беспокойство.— Ты чего тут прилипла? Плохо стало? — спросила она, внимательно вглядываясь в меня.— Нет, — выдохнула я, пряча Осколок глубже в складки плаща.

Холод камня теперь ощущался не как угроза, а как инструмент. Страшный, опасный, но мой.— Просто… задумалась. Пойдём. Купим что надо и вернёмся.

Мы двинулись дальше, но теперь я смотрела на окружающих иначе. Каждый прохожий, каждый торговец был уже не просто человеком, а потенциальным носителем внутреннего монстра, клубком страстей, который я, при желании, могла бы разглядеть. Это знание стало тяжким бременем, но и оружием. В мире, построенном на лжи и скрытых мотивах, способность видеть суть могла стать ключом к выживанию. Или прямой дорогой в безумие.