Глава 2.2

Наконец стража закончила свою работу, пропустив сквозь массивные, скрипящие ворота. Когда миновали их толстую каменную кладку, охватило странное ощущение — будто провалились сквозь дно одной реальности в другую, куда более тесную и душную. Портовый смрад остался позади, но его сменил не свежий воздух, а густой, застойный дух улиц, пропахший пылью, древесным дымом, кислым пивом и той особой затхлостью, что исходит от вековых камней, никогда не знавших ни магии, ни просто добротной уборки.

И тогда обрушилось второе шокирующее откровение, не менее сильное, чем вонь порта. Дежавю. Гнетущее, почти нереальное.

Шла по узкой, извилистой улочке, и дыхание перехватывало уже не от запахов, а от узнавания. Видела это. Видела сотни раз — на экране телевизора, в темноте кинотеатра, на мониторе старого компьютера. Фахверковые дома. Именно такие, с тёмными, кривыми балками, перекрещивающимися на беленых, но давно посеревших от грязи и времени стенах. Они жались друг к другу так тесно, что их островерхие крыши, покрытые мхом и ветхой дранкой, почти смыкались над головой, превращая улицу в подобие тёмного, грязного ущелья. Под ногами скрипел и ухал неровный булыжник мостовой, уложенный с таким варварским безразличием к стопам прохожих, что каждая кость отзывалась ноющей болью. Так и ждалось, что вот-вот из-за угла появится камера, а кричащий режиссёр остановит съёмку, недовольный игрой статистов.

Но камеры не было. Это был не «Голливуд». Это был Стек-он-Тент. И здесь не было постановочной чистоты, уютно дымящихся труб и румяных торговок в накрахмаленных чепцах. Здесь, в щелях между булыжниками, гнили объедки, и по ним сновали жирные, наглые крысы, не утруждавшие себя бегством при нашем приближении. Тощие собаки с пустыми глазами лениво рылись в кучах мусора, выброшенного прямо под стены домов. Из окон верхних этажей то и дело выплёскивали содержимое ночных горшков, и бдительность приходилось проявлять не только под ногами, но и сверху. Воздух звенел не от магии, а от гула голосов, скрипа телег, стука молотков и вездесущего детского плача. Это была не декорация. Это была реальность — грубая, неприглядная и пропахшая нищетой настолько сильно, что этот запах въедался в одежду, в кожу, в самые лёгкие.

Взгляд, отточенный годами осмотра мест преступлений, автоматически сканировал окружение, выхватывая детали и складывая их в единую, безрадостную картину. Вот кузница — не стерильная лаборатория по обработке металла, как в Империи, где маги-кузнецы, наверняка, направляли потоки энергии, заставляя металл изгибаться по своей воле. Здесь могучего, потного мужчину с обожжёнными предплечьями требования заказчиков заставляли тянуть рычаг громадных кожаных мехов, раздувая угли в горне до белого каления. Его лицо искажала гримаса напряжения, каждое движение требовало титанических сил. Звук молота, ударяющего по раскалённой заготовке, был не мелодичным звоном, а оглушительным, грубым грохотом, от которого дрожала уличная пыль.

Вот торговая площадь — не сияющие рядами магазинчики с волшебными безделушками, а хаотичное нагромождение прилавков и лотков под рваными тентами. Торговка с лицом, похожим на печёное яблоко, не просто стояла, а надрывалась, выкрикивая названия своего товара: увядших овощей и тусклой рыбы. Голос звучал хрипло от постоянного напряжения, а в глазах читалась не надежда на прибыль, а отчаянная борьба за кусок хлеба. Дети, не похожие на ухоженных отпрысков имперской знати, гоняли по грязи самодельный обруч, сбитый из палки и старого обода. Их одежда была грубой и заплатанной, а на лицах — не детская беззаботность, а ранняя, взрослая озабоченность.

И повсюду — тотальное, абсолютное отсутствие магии. Никаких парящих стеклянных шаров, чей мягкий свет превращал ночь в Лунной столице в день. Лишь затухшие после ночи факелы в железных скобах на стенах. Никаких экипажей, запряжённых светлячками, с их бесшумным и грациозным движением. Только неуклюжие, скрипучие телеги, влекомые замученными, тощими лошадьми с исхлёстанными бичом крупами. Их колёса с грохотом перекатывались по булыжнику, и казалось, будто сам город стонет от этой пытки. Эта бытовая, примитивная реальность казалась неестественной, ущербной. Мир будто опустел, лишившись души и музыки, оставив лишь монотонную, тяжёлую какофонию ручного труда.

Сквозь эту какофонию на себе ощущались взгляды — тяжёлые, липкие, оценивающие. Горожане, спешившие по своим делам со сгорбленными спинами, замедляли шаг, провожая глазами. Их взоры скользили по моей простой тёмной одежде, ещё хранившей следы бегства, задерживались на бледном, нездешнем лице, в котором, наверное, читались неприкрытый ужас и отчуждение. Ловила себя на том, что инстинктивно опускаю глаза, вжимаю голову в плечи, стараюсь казаться меньше, уже, незаметнее. Старый рефлекс, выработанный ещё в детстве, чтобы не привлекать внимания хулиганов во дворе, и отточенный до совершенства в коридорах Имперского дворца, где каждый взгляд мог нести угрозу. Снова превращалась в тень, пытаясь раствориться в этих давящих каменных стенах.

Рилет же шла рядом, словно мы гуляли по солнечной набережной её Южных Островов. Яркая, пёстрая одежда, жилет с миллионом карманов, свободная, раскованная походка — всё это было вызовом. Вызовом серости, унынию, этим подозрительным взглядам. На смуглом, веснушчатом лице играла лёгкая, почти беззаботная улыбка. Я понимала, что это маска, щит, но как же искусно она его держала! Кивала встречным торговцам — коротко и деловито, будто была здесь своей, — а её карие глаза, живые и внимательные, сканировали окружение с профессиональным интересом коллекционера, а не со страхом чужака.

Контраст между сжавшейся в комок фигурой и её развёрнутыми плечами был настолько разительным, что в какой-то момент не выдержала. Наклонившись так, чтобы губы оказались у самого уха, прошептала, и голос прозвучал сипло от сдерживаемых эмоций:— Кажется, я попала в плохой исторический роман. Самый дешёвый, с дурной режиссурой и немытой массовкой.

Рилет повернула ко мне голову. Брови на секунду поползли вверх, в глазах мелькнуло недоумение — она, конечно, не поняла до конца моих слов, не знала, что такое «режиссура». Но общий смысл, горькая ирония, дошли. Коротко хмыкнула, и улыбка на мгновение стала кривой, уставшей.— Ага, — тихо бросила в ответ, взгляд скользнул по грязному фасаду ближайшего дома, по струйке нечистот, сочившейся из-под его фундамента. — Только переписать не получится. Придётся играть свои роли до конца. Я так считаю.

В этих словах не осталось и следа её обычного легкомысленного юмора — лишь горькая, выстраданная правда этого мира, которую приходилось усваивать с каждым шагом. Здесь не существовало сценаристов, не было режиссёра, способного крикнуть «Стоп!» и вытащить из неприятной сцены. Был лишь жёсткий, неумолимый сценарий выживания, где наша роль пока сводилась к роли статистов, пытающихся не угодить под колёса телег главных действующих лиц.

Её слова стали последним штрихом, завершившим картину. Город перестал быть просто чужой, враждебной декорацией — начался его анализ. Не взглядом туриста, а прицельным изучением криминалиста, попавшего на место преступления под названием «Жизнь». Отмечалось расположение улиц, запоминались повороты, оценивался социальный статус людей по одежде и походке. Вот патруль стражников — двое, идут не спеша, но глаза выдают профессиональную настороженность. Вот женщина, несущая воду в двух тяжеленных деревянных вёдрах на коромысле — её согнутая спина красноречивее любых слов говорит о тяготах быта. Вот группа подмастерьев с лицами, испачканными сажей, что-то бурно обсуждающих с энергичными жестами.

Внутренний монолог, ещё недавно заполненный паникой и отчаянием, становился холоднее и острее. «Нет магии. Значит, все системы контроля — физические. Стражники, ворота, пропуска. Улицы узкие, легко перекрыть. Побег в случае чего будет затруднён. Но есть и плюсы — никаких магических следящих чар, никаких Ловцов Душ, сканирующих твою ауру. Можно затеряться. Стать никем».

Украдкой взглянула на Рилет. Она шла, погружённая в свои мысли, но её рука время от времени касалась то одного, то другого кармана, будто проверяя содержимое. Она была гидом не только по этим улицам, но и по правилам новой игры. С того самого падения с Лучезарной площадки впервые начал пробуждаться азарт аналитика, приступающего к разгадке сложной, но чертовски интересной головоломки. Головоломки под названием «Как выжить и отомстить, будучи никем в мире, где нет блеска, но есть грязь, в которой можно спрятаться».