Глава 16.2

Наш привал у менгира оказался вынужденным: Гнидка, уставшая после долгой дороги, захромала, и Рилет, чертыхаясь сквозь зубы, настояла на остановке. Каллан осмотрел копыто и хмуро заключил, что ничего серьёзного — просто камень застрял, — но лошади нужен отдых, хотя бы на полчаса. Я спрыгнула с седла, чувствуя, как ноют бёдра и затекает поясница. Непривычка к верховой езде давала о себе знать, и с тоской вспомнились мягкие сиденья питерского метро — такие далёкие и недостижимые.

Место для привала выбрали у обочины, где из земли, покрытой пожухлой травой и редкими островками ярко-зелёного мха, поднимался древний камень. Менгир оказался грубо обработан — человеческая рука угадывалась в сглаженных, почти правильных гранях, — но время, непогода и ветра сделали своё дело, превратив его в нечто неуклюжее, почти природное. Камень напоминал старого сгорбленного стража, которому давно следовало уйти на покой, но долг или привычка удерживали на посту.

Я подошла ближе, разглядывая поверхность. Тёмно-серый, почти чёрный камень испещряли тысячи мелких трещин, в которых скопилась земля и проросли крошечные, почти невидимые стебельки. По бокам, где ветер не так агрессивно выглаживал породу, я разглядела знаки — не те грубые угрожающие руны, что виднелись на вороньем тотеме в подвале храма, а нечто более древнее и плавное. Изогнутые линии, спирали, круги, вписанные друг в друга, словно кто-то пытался изобразить движение небесных тел или течение воды. Знаки почти стёрлись — век за веком, дождь за дождём, — но всё ещё угадывались, если прищуриться и наклонить голову под определённым углом.

— Что это? — спросила я, коснувшись пальцами одной из спиралей. Камень оказался тёплым — прогретым солнцем, несмотря на пасмурный день, — и шершавым, как наждачная бумага.

Каллан, присевший на корточки у Гнидки и проверявший второе копыто, поднял голову.

— Менгир, — ответил коротко. — Такие камни ставили задолго до Авалории. Говорят, отмечали границы священных рощ или места, где магия была особенно сильна. Никто уже не знает точно.

— Знаки странные, — заметила Рилет, подходя ближе и окидывая камень оценивающим взглядом. — Не похожи на те, что в храме. Те руны — злые, агрессивные, даже на вид. А эти... спокойные, будто вырезал не жрец, а философ.

Я кивнула, соглашаясь. В словах Рилет чувствовалась правда: вороньи руны давили, вызывали тошноту, заставляли волоски на руках вставать дыбом. Эти же успокаивали, словно старый забытый язык, который понимаешь не умом, а какой-то более древней частью себя.

— Немые свидетели эпох, — тихо сказала я, отрывая пальцы от камня. — Сколько им лет? Сотня, две сотни?

— Больше, — Каллан поднялся и отряхнул руки. — Гораздо больше. Авалории как королевству — чуть больше сотни лет. До этого здесь были разрозненные феоды под властью магов и шаманов. А эти камни стояли задолго до того, как первый человек назвал себя королём.

Рилет присвистнула, присела на корточки и провела пальцем по одной из спиралей, повторяя мой жест.

— И никто не знает, зачем их ставили? — спросила с любопытством. — Ни хроник, ни легенд?

— Легенд много, — Каллан говорил нехотя, словно каждое слово давалось с трудом. — Но правды не знает никто. Одни говорят: это алтари, где приносили жертвы духам земли. Другие: маяки, отмечающие места, где магия течёт особенно сильно, как вода из родника. Третьи считают, что это тюрьмы для древних сущностей, с которыми не смогли справиться даже маги прошлого.

— А ты во что веришь? — спросила я, глядя на Каллана.

Рыцарь помолчал, потом пожал плечами — в этом жесте я научилась читать не безразличие, а скорее усталую вынужденную осторожность.

— Верю в то, что вижу своими глазами. А вижу камень, который стоит здесь не одну сотню лет и которому плевать на королей, инквизицию и наши проблемы.

Рилет хмыкнула, но спорить не стала.

Расселись на траве, в тени менгира, отбрасывавшего длинную узкую полосу, достававшую почти до края дороги. Гнидка, привязанная к ближайшему кусту, мирно жевала траву, изредка всхрапывая и поводя ушами. Ветер с равнины приносил запах сухой земли и далёкого дыма — столица дышала уже совсем близко, даже здесь, на пустынном тракте.

Каллан сидел, прислонившись спиной к камню; лицо, освещённое скупым серым светом, сделалось задумчивым, почти отстранённым. Рилет устроилась напротив и ковыряла веточкой землю, чертя замысловатые узоры. Я — между ними, чувствуя, как нарастает напряжение: то самое, что предшествует важному разговору, которого все ждут, но никто не решается начать.

— Каллан, — я нарушила тишину первой. — Ты обещал рассказать правду об Авалории. Не обрывками, а целиком. Начни с самого начала. С того, чему учили рыцарей. С официальной истории. А потом мы сами решим, что из этого правда, а что — ложь.

Он поднял глаза. В глубине мелькнуло что-то — удивление, уважение или и то и другое.

— Официальная история, — повторил глухо, как человек, пересказывающий текст, заученный много лет назад и с тех пор не менявшийся. — Хорошо. Если хотите услышать именно это — расскажу.

Каллан помолчал, собираясь с мыслями, и начал:

— Авалория, по хроникам, основана как королевство порядка после долгой кровавой эпохи разрозненных магических земель. До прихода Первого короля — Утрена Светоносного — эти земли делились между десятками мелких княжеств. Каждым управлял колдун, ведьма или маг. Не было закона, суда, справедливости. Сильный отнимал у слабого, слабый заключал сделку с демоном, чтобы стать сильным, — и круг замыкался.

Рыцарь говорил ровно, без интонаций, словно диктовал сводку. От этого монотонного механического голоса становилось не по себе.

— Утрен, будучи сам великим магом — как гласят хроники, — сумел объединить эти земли силой, умом и дипломатией. Создал Святилище — город, позже ставший столицей. Собрал вокруг себя лучших воинов, поклявшихся защищать новый порядок любой ценой. Установил законы, по которым магия не запрещалась, но и не была абсолютной властью: каждый маг должен служить королевству, а не себе, каждый колдун — отчитываться перед Советом.

Рилет слушала с напряжённым лицом; пальцы сжимались и разжимались, словно ей физически трудно удержаться, чтобы не перебить.

— Утрен правил долго, — продолжал Каллан. — Говорят, почти сто лет. Ещё говорят, его магия была настолько сильна, что позволяла не просто управлять погодой или исцелять смертельные раны, но даже общаться с существами из других миров и путешествовать по ним. Однако нашлись те, кто позавидовал силе. Опальные колдуны — недовольные новым порядком, желавшие вернуть старую дикую свободу — устроили заговор. Они убили Утрена во время ритуала, призванного укрепить магическую защиту королевства.

Каллан замолчал. Тишина повисла тяжёлая, как свинцовое одеяло.

— И после этого его сын, Арториус, объявил магию вне закона, — закончила я за рыцаря. — Ковены разогнали, инквизицию создали, магов начали жечь на кострах. Так? Так гласит официальная история?

Каллан кивнул.

— Так гласит официальная история, — подтвердил он.

— И ты в неё веришь? — в голосе Рилет зазвенел металл.

Каллан посмотрел долгим пронзительным взглядом.

— Я рыцарь Ордена святого Георгия уже почти десять лет, — ответил медленно. — Этой истории учили с детства. Клялся на мече защищать королевство, короля и этот самый порядок. Верить или нет — вопрос не ко мне. Я должен был верить. Это часть присяги.

— А теперь? — тихо спросила я. — Теперь можешь выбирать.

Рыцарь не ответил. Только желваки на скулах заходили ходуном, да пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели.

Я смотрела на Каллана и думала, как тяжело ломать то, что вбивали с детства. Как больно признавать: всё, во что верил, что защищал, ради чего рисковал жизнью, — ложь. Или, по крайней мере, не вся правда.

— У меня вопрос, — нарушила я затянувшееся молчание. — Утрен сам был магом. Великим магом, как ты сказал. Как его сын мог объявить магию вне закона, не оскорбив память отца? Это нелогично. Если магия — зло, то и отец, выходит, был злом. Но его почитают как героя, как основателя. Как объясняют такое?

Каллан усмехнулся — криво, невесело.

— Очень просто. Официальная версия гласит: Утрен был «просвещённым» магом. Использовал магию только для защиты королевства, только во благо, только в рамках закона. Не злоупотреблял, не возвышал себя над другими, не пытался обрести бессмертие или власть над миром. А те, кто пришли после, — он помолчал, подбирая слова, — оказались слабее духом. Не совладали с искушением. Поэтому Арториус, увидев, к чему приводит бесконтрольная магия, решил искоренить её полностью.

Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается холодная злая насмешка.

— Удобная форма траура, — сказала я. — «Папа был хорошим магом, потому что он мой папа. А все остальные — плохие, потому что не подчиняются мне». Так звучит?

Каллан не спорил. Только молча кивнул, и в этом кивке читалось больше согласия, чем в любых словах.

Рилет, до того молча слушавшая и нервно крошившая кусок хлеба, вдруг резко выпрямилась и отбросила крошки в сторону. Глаза горели тем знакомым огнём, что появлялся, когда собиралась высказать всё, что думает, и плевать на последствия.

— А теперь послушайте мою версию, — голос зазвучал жёстко, почти грубо. — Не официальную, не рыцарскую, а версию улицы. Ту, что слышала от тех, кто живёт в этой стране, но не принадлежит к правящей верхушке.

Рилет перевела взгляд с Каллана на меня и продолжила:

— Я родилась не в Авалории, но жила здесь много лет и вот вернулась после перерыва. Видела эту страну не из окон дворцов и казарм, а из грязи, канав, дешёвых таверн и долговых ям. И знаете, что поняла? Авалория — не единое королевство. Это рынок. Рынок страха.

Каллан нахмурился, но не перебил. Я поняла: Рилет прорвало.

— Магия здесь запрещена на бумаге, — продолжала она, и каждое слово вылетало ударом хлыста. — В законах. На площадях, где жгут ведьм. Но спросите любого богатого купца, лорда, инквизитора с достаточным количеством золота — и он скажет, что артефакты можно купить. Самоцветы, защищающие от сглаза. Амулеты, приносящие удачу. Кольца, делающие мужчину неутомимым в постели. Всё продаётся и покупается — не на виду, а в подполье, через доверенных людей, за тройную цену.

Она усмехнулась — горько, зло.

— Инквизиция вешает магов публично, чтобы все видели: порядок нерушим. Но те же инквизиторы, если им заплатить, закроют глаза на колдуна в подвале лорда, наводящего порчу на врагов. Или сами пользуются такими услугами, когда нужно кого-то устранить, не пачкая рук.

Рилет перевела дыхание.

— Запрет магии — не мораль, Алиса. Это способ контролировать цену и доступ. Если магия законна, любой деревенский мальчишка с даром — будущая проблема. Может вырасти, набраться сил и бросить вызов королю. А если магия вне закона — этот мальчишка либо висит, либо работает на того, кто может его спрятать. На корону, на лорда, на инквизитора, на такого милого очкарика, как Нилрем, который режет людей в подвалах и платит налоги в казну.

Я слушала, и в голове, как кусочки пазла, складывалась картинка. Не полная — слишком много белых пятен и вопросов без ответов, — но уже не та размытая акварель, какой была в начале пути. Теперь это черновик: грубый, неотшлифованный, но уже читаемый.

— То есть, — медленно сказала я, — запрет магии выгоден всем, у кого уже есть власть. Потому что превращает магию из общего ресурса в привилегию, в инструмент, доступный только избранным. И если кто-то колдует без разрешения, он не преступник в моральном смысле. Он просто нарушил монополию.

Рилет щёлкнула пальцами.

— Именно! — воскликнула она. — Ты поняла. Это не борьба с тёмными силами, это бизнес. Очень выгодный бизнес, потому что страх — лучший продавец. А в Авалории страха навалом.

Каллан, всё это время молчавший и мрачневший с каждым словом, наконец не выдержал.

— Ты видишь только гниль, — сказал глухо. — То, что на поверхности. Продажность, коррупцию, лицемерие. Но не всё начиналось так. И не все, кто служит короне, — продажные твари.

Рилет открыла рот, но он не дал возразить.

— Да, сейчас Авалория — рынок страха, как ты говоришь. Да, инквизиторы берут взятки, а лорды прячут колдунов в подвалах. Да, король знает об опытах в Карн-Думе, но закрывает глаза, потому что технологии важнее морали. Всё это правда. Но это не вся правда.

Каллан повернулся ко мне. В ледяных, обычно непроницаемых глазах я увидела то, что редко кому показывал, — боль. Старую, застарелую боль человека, видевшего, как рушится всё, во что верил.

— Ты спросила, с чего всё началось. Отвечу. Всё началось с того, что Орден святого Георгия, мой орден, создали для защиты. Не для охоты на магов, сожжения книг и запугивания населения. Мы должны были охранять границы между человеческим и нечеловеческим. Бороться с реальными угрозами: тварями, прорывавшимися из глубин земли; безумными магами, терявшими контроль и убивавшими людей; древними проклятиями, просыпавшимися сами по себе, без всяких ковенов и ритуалов.

Каллан замолчал, собираясь с мыслями.

— Первые рыцари — те, кто присягал ещё Утрену, — были героями. Защищали крестьян от чудовищ, уходили в леса и не возвращались, жертвовали собой, чтобы деревня могла спать спокойно. Их уважали. Боялись, да, но уважали. Потому что они действительно были нужны.

— А потом? — тихо спросила я.

— А потом, — Каллан усмехнулся с такой горечью, что сердце защемило, — нас научили видеть чудовище в каждом, кто не помещается в приказ. Сначала — в магах, отказывавшихся идти в Капитул. Потом — в целителях, лечивших травами и заговорами. Потом — в крестьянах, прятавших запрещённые книги. Потом — в детях, у которых прорезался дар к уникальной магии. Мы стали не защитниками, а охотниками, искателями ведьм. Те, кто клялся защищать жизнь, начали её отнимать. Во имя порядка, во имя короля, во имя той самой магии, которую поклялись обуздать.

Рыцарь замолчал. Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. Рилет, до того готовая спорить, вдруг сникла и отвела взгляд. Я смотрела на Каллана: напряжённые плечи, побелевшие костяшки пальцев, сжимавших рукоять меча.

— Мы защищали людей от чудовищ, — тихо, почти шёпотом сказал он. — Потом нас научили видеть чудовище в каждом, кто не помещался в рамки Короны.

Слова повисли в воздухе — никто не решался их разбить. Даже ветер, казалось, затих, прислушиваясь.

Я перевела взгляд на менгир. Старый, молчаливый камень, покрытый стёртыми знаками, возможно, был свидетелем всего этого. Видел, как строилось королевство. Как магия была частью жизни. Как её объявили вне закона. Видел костры, виселицы, казни. И молчал. Потому что камни умеют молчать лучше людей.

— А что, если... — начала я и осеклась, не зная, как сформулировать вертевшееся на языке.

Рилет подняла голову, Каллан тоже повернулся. Я собралась с мыслями.

— Что, если обе версии — и официальная, и «рыночная» — не противоречат, а дополняют друг друга? Если Арториус действительно верил, что борется с хаосом, но его борьбу перехватили те, кому выгодно превратить магию в бизнес? Если он думал, что создаёт порядок, а на самом деле создал монстра, которого уже не может контролировать?

Каллан долго молчал, потом медленно кивнул.

— Возможно. Но даже если так, сути это не меняет. Монстр есть. Он живёт в столице. И этот монстр — мой отец. Как бы он ни хотел этого признавать.

Рилет нервно усмехнулась, потянулась за флягой и сделала большой глоток.

— Весёленькая перспектива, — вытирая губы рукавом, сказала она. — Прямо как в старых сказках: иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что, а потом попробуй выжить. Я так считаю.

— Иди и не оглядывайся, — тихо добавил Каллан. В голосе прозвучало то, чего я раньше не слышала: усталость, обречённость, а может, и то и другое.

Мы сидели у древнего камня, под сенью менгира, помнившего времена, когда Авалория была другой — живой, дышащей, полной магии, не загнанной в подполье, не превращённой в товар и не служившей оправданием для костров. Впервые за долгое время я поняла: мы не просто беглецы. Не жертвы обстоятельств, которых швыряет из стороны в сторону, как щепку в бурном море. Мы — следователи. Видели улики, собрали показания. Оставалось лишь найти того, кто стоял за этим хаосом, и понять истинную цель.

Рилет, разрушая затянувшуюся паузу, встала, отряхнула плащ и посмотрела на Каллана.

— Ладно, рыцарь, — в голосе снова зазвучали привычные боевые нотки. — Официальную историю послушали, мою версию — тоже. Теперь давайте собираться. До столицы ещё топать и топать, а разговоры можно вести и на ходу.

Каллан кивнул, поднимаясь. Гнидка, почувствовав, что привал кончается, недовольно всхрапнула и мотнула головой.

Я встала последней, на прощание прикоснулась к шершавому тёплому боку менгира, провела пальцами по стёртой спирали, которая, возможно, означала жизнь, движение или нечто давно забытое людьми.

«Ты видел всё, — подумала я. — Видел, как начиналась эта история. Может, увидишь и то, как она закончится».

Камень молчал.