Глава 18.2

Мы дали ему уйти на двадцать шагов. На пустой улице это расстояние казалось огромным, на первой же площади — опасно коротким. Человек в тёмном плаще не оборачивался, но дважды менял сторону мостовой без видимой причины и один раз остановился у закрытой витрины. Не чтобы рассмотреть товар: в стекле отражалась улица за спиной.

Я потянула Рилет к прилавку торговца, уже собиравшего ленты в ящик. Сделала вид, что выбираю цвет, хотя в полумраке все они выглядели одинаково грязными.

— Не смотри прямо, — прошептала я. — Витрины, окна, лужи. Если замедляется, мы не замедляемся одновременно.

— Я умею ходить за людьми.

— Тогда почему наступаешь мне на пятки?

— Потому что ты идёшь как беременная утка.

Торговец поднял голову.

— Семейное, — объяснила ему Рилет и сунула мне в руки красную ленту. — Берём эту.

Мы потеряли монету, но не потеряли человека.

Он свернул на широкую улицу, залитую светом. Здесь Артория ещё не спала. Над мостовой висели гирлянды из цветов; в окнах горели десятки ламп, отчего белые фасады казались тёплыми, почти золотыми. Музыканты играли на углу. Несколько молодых рыцарей, уже пьяных, пытались подпевать и каждый раз начинали с разной строки. Проезжая знать праздновала начало Турнира заранее, словно боялась, что к официальному открытию закончится вино.

У стен продавали розы, маленькие деревянные мечи, ленты цветов великих домов и глиняные кружки с изображением арены. Человеческая способность торговать сувенирами возле места будущего кровопролития, как выяснилось, переживала не только войны и смену государств, но даже переход между мирами.

Наблюдатель шёл через толпу, не касаясь людей. Точнее, люди не касались его. Когда плащ расходился при ходьбе, из-под него показывалась узкая красная перевязь с золотой нитью. Я не знала, что она означает, но окружающие, похоже, знали прекрасно. За мгновение до столкновения торговцы и гуляки чуть смещались, освобождая путь, хотя никто не смотрел в лицо под капюшоном. Это не казалось колдовством — по крайней мере, я не чувствовала ничего подобного. Скорее привычка. Так расступаются перед врачом в окровавленном халате или человеком с удостоверением, даже если оно лежит в кармане.

— Его знают, — сказала я.

— Или знают таких, как он, — ответила Рилет.

Человек свернул за тканевую стену, отгораживавшую праздничную улицу от служебного двора. Мы прошли следом через другой разрез и оказались в изнанке торжества. С этой стороны цветочные гирлянды были связаны грубой верёвкой. Под помостом спали двое грузчиков, укрывшись мешковиной. Мальчишка лет восьми собирал в корзину недоеденные пироги. У стены патруль проверял амулет у старой служанки: один солдат держал за локоть, второй водил над деревянной фигуркой железной пластиной. Старуха смотрела в землю и повторяла, что это память о муже.

Мы не остановились. Остановка ничего бы не изменила, кроме числа людей, которых повели бы на проверку.

Впереди мелькнул край тёмного плаща. Рилет повела меня через двор, заставленный пустыми бочками, затем вверх по узкой лестнице между домами. Мы поднялись на другой уровень города. Здесь улицы соединялись крытыми переходами, а нижние этажи домов уходили в камень. Из открытых дверей пахло жареным мясом, потом и дешёвым табаком.

— Налево, — шепнула Рилет.

— Он пошёл прямо.

— Прямо патруль. Налево выйдем перед ним.

Я не стала спорить. Нырнули в проход, где пришлось идти боком, пересекли кухню какой-то таверны — повар даже не поднял головы — и вышли на ночной рынок.

Здесь не продавали еду или ткани. На досках мелом были выведены имена, гербы и числа. Люди передавали деньги, спорили, шептали условия. На одном щите принимали ставки на победителей. На втором — на первую кровь. На третьем значились более короткие слова: «рука», «глаз», «смерть», «не вышел». Красный сургуч на свёрнутых квитанциях блестел, как свежие капли крови.

Наблюдатель вошёл в самую плотную часть толпы и исчез. Я увидела плащ у стойки, рванулась туда — и поняла, что ошиблась. Это был сутулый мужчина с корзиной. Ещё один тёмный капюшон мелькнул справа — женщина. Третий вышел из-под навеса и направился к нам.

— Потеряли? — спросила Рилет.

— Замолчи.

Я заставила себя не искать одежду. Остановилась у доски ставок и посмотрела на толпу целиком. Потоки людей сталкивались, расходились, образовывали пустоты. Возле одного человека пространство оставалось свободным — небольшим кругом, двигавшимся вместе с ним. Стражник у выхода проверял каждого, но перед этой фигурой опустил железную пластину. Букмекер, только что кричавший коэффициенты, замолчал на полуслове и отвернулся.

— Вон, — сказала я.

Рилет проследила взгляд и тихо выругалась.

Человек уже покидал рынок. Мы пошли следом, но он ускорился. Не побежал — просто выбрал тот ритм, при котором преследователь вынужден торопиться и выдаёт себя.

Рилет схватила меня за рукав и потянула в боковую дверь.

— Срежем.

За дверью тянулась длинная служебная галерея. Каменный потолок — настолько низкий, что Каллану пришлось бы пригнуться. На стенах сохранились номера и выцветшие метки мелом; под ногами шли две узкие борозды от колёс тележек.

— Откуда знаешь этот путь? — спросила я на ходу.

— Потом.

— Он приведёт нас к арене?

— Если не замуровали.

— Очень успокаивает.

Галерея вывела к запертой решётке. Рилет без остановки засунула руку за выступ, нащупала рычаг и подняла защёлку. Металл скрипнул. Она поморщилась так, будто скрип принадлежал не решётке, а её прошлому.

За ней начиналась лестница. Наверху слышались шаги наблюдателя.

Мы остановились в тёмной нише, пропуская его по переходу над нами. В стене не было окон, воздух пах пылью и старым вином. Рилет дышала часто, но почти неслышно. Я посмотрела на её руки: она не искала дорогу — вспоминала.

— Потом наступило, — сказала я.

— Ты ужасно назойливая для кузины, я так считаю.

— Семейное.

Рилет прислонилась затылком к камню. На лице проступило то выражение, которое обычно прятала за ухмылкой: злость, обращённая внутрь.

— Силерус нашёл меня, когда я была сопливой дрянью с пустым желудком и очень высоким мнением о себе. Научил читать. Не смотри так — до него я знала буквы, просто не всегда в правильном порядке. Научил считать быстрее букмекеров, отличать настоящий сургуч от крашеного жира, видеть подделку по тому, как мастер прячет ошибку. И ещё — никогда не ставить всё на одного человека.

Последнюю фразу она произнесла тише.

— Значит, ты была не просто должницей. Его ученицей.

— Курьером, ученицей, подручной, головной болью. Называй как хочешь. Я таскала деньги, пропуска, ставки и вещи, которые официально не существовали. Эти ходы знала лучше собственной комнаты. На Турнире четыре уровня, Алиса. Тот, что на арене, — самый чистый и самый скучный.

Шаги наверху удалились. Рилет всё равно не двигалась.

— А потом? — спросила я.

— А потом получила превосходное образование и применила его на практике. — Ухмылка вышла кривой. — Обчистила учителя и сбежала.

— Что украла?

— Деньги, печати, инструменты, пару артефактов из закрытого тайника. Половину продала, половину потеряла, от одной до сих пор неприятности.

— От какой?

— Видишь? Назойливая.

Она оттолкнулась от стены.

— Я была хорошей ученицей. Настолько хорошей, что однажды вынесла половину имущества учителя и свалила до рассвета. На этом трогательная история воспитания беспризорницы заканчивается.

— Почему он продолжал платить за дом?

Рилет замерла. На секунду я подумала, что она всё-таки ответит.

— Не знаю, — сказала наконец. — Может, считал дом частью долга. Может, хотел, чтобы я вернулась туда, где меня удобнее поймать. А может, Силерус ещё больший идиот, чем выглядит. Выбирай версию по вкусу.

Доказательством равнодушия её голос не был.

Мы поднялись по лестнице и вышли на улицу впереди наблюдателя. Пришлось замедлиться, сделать вид, будто рассматриваем закрытые лавки. Через минуту он появился за спиной, прошёл мимо и свернул к белой громаде арены.

Чем ближе подходили, тем тише становился город. Музыка осталась позади. Здесь двигались повозки без гербов, гружённые ящиками и свёрнутыми навесами; рабочие переговаривались вполголоса. Белый камень стен отражал свет фонарей так чисто, что лица казались бледными, почти мёртвыми.

Наблюдатель направился не к главным воротам, а к узкой арке между двумя контрфорсами. Охраны рядом не было. Только на камне тянулась тонкая линия знаков, которую легко принять за украшение или трещину.

Рилет резко схватила меня за запястье.

— Стой.

Я остановилась. Её лицо побледнело.

— Что?

— Контур. Считывает искру и сверяет с реестром. Шагнёшь без допуска — поднимет тревогу. Или ударит. Здесь любили менять правила.

Она отпустила руку и растёрла пальцы, словно их покалывало.

Наблюдатель прошёл под аркой. Руны на миг вспыхнули тусклым красным светом и погасли.

Я подошла ближе. В воздухе чувствовалось давление, похожее на то, что возникало возле подавителей, только мягче и точнее. Оно ощупывало пространство, искало знакомую часть человека.

— Алиса, нет.

Я сделала шаг. Ничего. Ещё один. Руны оставались мёртвыми. Никакого удара, звона, крика стражи. Контур искал искру и не находил во мне даже ошибки.

Рилет тихо выругалась.

— Возвращайся.

За аркой мелькнул край плаща. Если уйти сейчас, потеряем единственный след и не узнаем, зачем нас привели сюда. Если пойти дальше — окажусь одна в закрытой части арены, где любой человек с глазами заметит меня без всякой магии.

Страх никуда не исчез. Просто рядом с ним выстроилась последовательность: войти, запомнить путь, не открывать дверей, не задерживаться, вернуться.

— Жди здесь, — сказала я.

— Даже не думай.

— Я уже подумала. Если через десять минут не выйду — возвращайся к Каллану.

— Алиса!

Я прошла под аркой. За моей спиной контур вспыхнул вокруг Рилет, когда она невольно шагнула следом. Передо мной знаки оставались холодными. Для этой стены меня не существовало.