Номер 181. Глава 20.1

Пять пустых строк ночью выглядели хуже, чем днём.

На Турнире они терялись среди криков, дощечек, ставок и людей, которые постоянно заслоняли друг друга. В доме остались только бумага, лампа и тишина. Пламя дрожало от сквозняка, и каждый соскоб на рабочем реестре Рилет казался светлым шрамом на тёмном листе.

Я разложила рядом свои записи. Цифры, стрелки, время, короткие пометки, которые могла прочитать без помощи. Сто восемьдесят два. Двести сорок семь. Три неизвестных номера. Отдельно — схема западного коридора, дверь с совиной пломбой и линия, где тележка исчезла из поля зрения.

Амулет Сейры лежал у края стола, закрытый. Я не стала открывать его снова. Изображение женщины и двух детей не помогало расследованию, а смотреть на их лица всякий раз, когда мне хотелось доказать, что Сейра существовала, было слишком похоже на попытку одолжить у чужой семьи собственную злость.

Рокси сидела напротив и держала ладони вокруг кружки, к которой почти не притрагивалась. Брут занимал половину лавки и вторую половину комнаты просто фактом своего присутствия. На виске у него темнел свежий синяк после первого боя. Порез у ключицы уже стянули грубой повязкой.

Рилет стояла у окна. Рыжие волосы она перехватила лентой, но несколько прядей всё равно выбились и светились в лампе медью. Каллан остался у двери, как будто за день не успел достаточно накараулиться.

— По одному, — сказала я. — Не версии. Что нашли.

Рокси начала первой.

Она нашла ещё двух людей, которые видели Олвина после регистрации. Один видел его у оружейного коридора с копьём. Второй — уже ближе к лечебному сектору. Оба называли серую одежду служащего. Только один самостоятельно вспомнил красную нить.

— Сова? — спросил Брут.

— Не спрашивала, — ответила Рокси.

Я кивнула. Быстро учится.

— Время?

Она назвала два промежутка. Я поставила точки на схеме. Между ними оставалось меньше четверти часа. Маршрут совпадал с тем, что мы уже знали, но теперь держался не на одном испуганном помощнике оружейника.

— Брут?

— Двое снялись. Один уехал. Один умер.

— Ты сейчас перечислил половину народа с Турнира.

— Я слушал, как ты сказала.

Рокси посмотрела на меня с выражением человека, который заслуживал отдельной медали за то, что не убила своего мужика раньше срока.

— Номера, — подсказала она.

Брут достал из кармана сложенную дощечку. На ней чужой рукой были нацарапаны четыре числа.

— Шестьдесят четвёртый, — сказал он. — Его должны были выставить утром, но перед сеткой сняли. Сказали — жар. Вещи забрал распорядитель, сам боец не появлялся. Триста шестой проиграл вчера в малом дворе и после осмотра не вернулся к своей команде. Им сказали, что ушёл из города. Остальные обычные. Один действительно уехал, второй действительно умер. Тело видели.

Я перенесла два номера на лист.

Шестьдесят четыре.

Триста шесть.

Пять пустых строк вдруг перестали быть пятью одинаковыми пустотами. У пустот появились края.

— Рилет.

— Я уже жалею, что мы договорились начинать с плохих новостей.

Она подошла к столу и бросила рядом ещё один клочок бумаги.

— Шестьдесят четвёртый — Гарн Вей. Наниматель был. Купец с северных рядов, оплатил заявку и проживание. Никакой великой фамилии, но человек не бесхозный. Его сняли до боя по лекарской отметке. Купцу вернули часть взноса и сказали, что Гарн сам отказался продолжать.

— Купец его видел после этого?

— Нет. И очень недоволен, потому что уже поставил на него деньги. В столице лучший способ найти свидетеля — выяснить, кому задолжали, я так считаю!

Я зачеркнула в своих заметках слово «покровитель».

Не полностью. Только провела рядом косую линию.

Олвин и Сейра шли без громких имён. Это делало их удобными. Гарн Вей имел нанимателя, который теперь ходил по ставочным рядам и требовал вернуть остаток денег. Значит, отсутствие покровителя не было обязательным условием.

— Триста шестой? — спросила я.

Рилет поморщилась.

— Марн Эл. Наёмник. Проиграл в первый день, получил рассечение бедра. Не тяжёлое. Его видели у обычной лекарской палатки, потом вызвали «на уточнение допуска». Команда решила, что он ушёл пьянствовать после поражения. Сегодня утром его место в дорожной ведомости пустое.

Сейра победила. Марн проиграл. Гарн до боя не дошёл. Олвин тоже.

Результат Турнира отпадал.

Я почувствовала знакомое, почти забытое раздражение от хорошей версии, которая умерла слишком быстро. Раньше это чувство сопровождало меня в лаборатории, когда красивый след обуви оказывался следом соседа, а подозреваемый с идеальным мотивом имел камеру на другом конце города. Разочарование было полезным. Оно означало, что факты ещё сопротивляются желанию сделать из них историю.

— Значит, не проигравшие, — произнесла Рокси.

— И не победители. И не обязательно без покровителя. Пока всё, что у нас остаётся, — дополнительный осмотр и одинаковое стирание записи.

— И странные способности, — сказал Каллан.

Я посмотрела на него.

— У двоих.

— У Олвина и Сейры.

— Двое из пяти — повод проверять. Не повод объявлять правило.

Он кивнул. Не спорил.

Рилет постучала ногтем по листу.

— Красную черту ставит не один человек. Я нашла двух старших писцов, которые её видели. Оба говорят одинаково: лекарь сообщает о несоответствии, потом приходит подтверждение сверху. Иногда от королевского надзора, иногда от служебного распорядителя. Кто именно решает — никто не знает или очень хорошо знает цену молчанию.

— То есть медицинский сигнал и административный, — сказала я.

— Если хочешь превратить их красивую чушь в скучные слова — да.

— Скучные слова реже врут.

Брут хмыкнул.

— А сова?

Я посмотрела на медный жетон, завернутый в ткань. Сова была на двери. На тележке. На зажиме. У ночного наблюдателя — если мои воспоминания не подсовывали мне удобную форму. Королевский глаз. Служба. Доступ к реестрам. Всё складывалось слишком хорошо.

— Мы знаем, что сова есть внутри маршрута, — сказала я. — Не знаем, кто отдаёт приказы. Сова не равна королю. И не равна Капитулу. Пока.

Каллан оттолкнулся от стены.

— Я нашёл нижний проход под лечебным сектором.

Все посмотрели на него.

— Старый технический тоннель. Им пользуются тележки. Выход должен быть за внешней стеной Турнира, в городском служебном дворе. Днём я не смог пройти дальше. Там отдельная охрана.

— Сова?

— На воротах нет. На пломбах тележек есть.

Я автоматически потянулась к карандашу и только потом вспомнила, что здесь был обломок угля. Провела новую линию от западного коридора вниз.

Не человек. Маршрут. Не способность. Процедура.

Если бы передо мной лежало обычное дело, я бы строила цепочку перемещения предмета: кто изъял, кто упаковал, кто подписал, кому передал. Здесь предметом был человек. От этого метод не становился хуже. Только отвратительнее.

— Нам нужно увидеть момент выбора, — сказала я. — Не после. Кто замечает, кто подтверждает и кто переводит в отдельный поток.

— Завтра Брут снова дерётся, — напомнила Рокси.

— Я знаю, — сказал Брут. — Трудно забыть единственную интересную часть происходящего.

— Твой следующий противник с Южных островов, — сказала Рилет. — Букмекеры уже продают историю, что он руками ломает весла и ест мясо побеждённых.

— А он реально ломает?

— Понятия не имею. Но ставки растут.

Брут пожал плечами.

— Значит, выиграю и победа станет дороже.

Я почти улыбнулась, но поймала взгляд Каллана. Он не смотрел на Брута. На меня.

— Есть ещё кое-что, — сказал он.

Комната стала тише, хотя никто не замолчал нарочно.

Я поняла раньше, чем он продолжил.

— Не сейчас.

Каллан остановился.

— Я хотел сказать…

— Я знаю, о чём.

В памяти слишком легко возникла другая теснота: каменная стена, чужая ярость, рот, которому не оставили выбора. А следом — ниша под трибунами, его ладонь на моей талии только потому, что я сама её туда положила, и поцелуй, начатый мной. Два воспоминания стояли рядом и не отменяли друг друга. Тогда, перед лагерем разбойников – он подошёл вплотную, прижал меня спиной к дубу и начал говорить, что я «слишком много вижу» и за такую проницательность платят кровью, памятью или душой. Он фактически сорвался из-за того, что я добралась до самой болезненной его тайны — что в нем что-то сидит. Да, после этого у нас были момент просветления и романтики, но за агрессию он так толком и не извинился.

— Нам всё равно придётся поговорить, — сказала я тише. — Но не ночью над делом о пяти исчезнувших людях.

Каллан задержал взгляд на моём лице, затем коротко кивнул.

— Хорошо.

Он отошёл обратно к двери. И это «хорошо» почему-то оказалось важнее любых слов, которые он мог сейчас подобрать.

Позже, когда Рокси с Брутом ушли в соседнюю комнату, Рилет задержалась у стола. Сделала вид, что собирает бумаги, хотя дважды переложила один и тот же лист.

— Ты сама его поцеловала? — спросила она наконец.

— Да.

— Потому что хотела?

Вопрос был задан без улыбки.

Я посмотрела на неё.

— Да.

Рилет кивнула, будто сверила сумму и она сошлась.

— Тогда прекрасно. А если он решит, что это вычеркнуло старый долг, я могу помочь напомнить. У меня есть молоток.

— Очень тонкий подход.

— Я торговец. Тонкость переоценена, я так считаю.

Она ушла спать.

Я собрала листы. Каллан всё ещё стоял у двери. Когда я проходила мимо, он отступил, освобождая дорогу. Никакой попытки коснуться. Никакого вопроса.

Я сама задержала его за запястье. Всего на секунду.

Под пальцами была тёплая кожа и ровный пульс. Тело помнило, как чужая рука когда-то замкнулась вокруг меня без разрешения. Но сейчас держала я. И могла отпустить в любую секунду.

Я отпустила.

— Завтра ищем не людей, — сказала я. — Ищем момент, когда их перестают считать участниками.

Каллан посмотрел на мои пальцы, потом снова мне в лицо.

— Понял.

В ту ночь я впервые за долгое время заснула не потому, что усталость победила страх.

У меня снова было дело. И это пугало почти так же сильно, как радовало.