20
Катерина
Щецин, Польша,
16 км от границы с Германией
Тарский, как и всегда, слову своему верен. Входим в квартиру, даже осмотреться толком не дает. Ведет прямиком в спальню. Я так долго ждала близости с ним, сотни раз представляла, как именно это может произойти… А сейчас вдруг теряюсь в эмоциях. Наряду с естественным волнением одолевают смущение и совершенно несвойственная мне робость.
Не знаю, как себя вести и что говорить. Только Гордей и не ждет от меня каких-либо действий. Останавливаясь у кровати, плавно подтаскивает к себе. Припечатывает к напряженному, словно каменному, телу, и я отчетливо осознаю, что сегодня мне от него уже не вырваться. Да и не хочу… Больше всего на свете жажду принадлежать ему.
— Испугалась? — любимый голос с тягучей хрипотцой дрожью на коже оседает.
Окна плотно зашторены. В спальне стоит тускловатый монохромный полумрак. Но, чтобы чувствовать его взгляд на себе, слишком яркий свет не требуется. Вздрагиваю. Ежусь и тянусь губами.
— Нет, — шепчу, ощущая, как смешивается наше дыхание.
Не целую. Хочется, чтобы Гордей все делал сам. Распробовать желаю, как именно ему нравится. Уже кое-что знаю и сейчас стремлюсь дополнить. Сформировать полный образ Тарского. Запомнить его повадки, вкусы, желания и тактику на всю оставшуюся жизнь. Выработать на основании этого собственное сексуальное поведение. Стать для него идеальной любовницей. Особенной. Самой лучшей. Единственной.
Хочу, чтобы жить без меня не мог. В разлуке дышал вполсилы и думал непрестанно обо мне. Неотступно в мыслях его сидеть. Не мешать, нет. Быть маяком. Сердцем. Движимой силой. Как иначе? Немного стыжусь столь отчаянной жадности, но острого желания единения это не умаляет. До беспамятства его люблю. Без него ничего не хочу! И в силу своего испорченного характера мечтаю так же им завладеть.
Свести с ума. Довести до одержимости.
Чтобы только мой… Мой. Безраздельно.
Думаю, что сейчас самое время сказать что-то эдакое, чтобы в душу Тарскому запало навсегда. Но слова не идут. И он молчит, не подсказывает. Долго смотрит, решая какие-то свои вопросы и делая определенные выводы. Затем отшагивает и… Таир меня раздевает. Быстро. Без каких-либо ласк и особых церемоний. Просто стягивает предмет за предметом. Опомниться не успеваю, как остаюсь полностью обнаженной.
Резко вдыхаю, словно до этого очень долго не дышала. Да, наверное, неосознанно тормозила эту функцию… А дальше что? Дальше как? Боже, эмоций столько, кажется, не справлюсь с ними. Сдерживаю себя от порыва прикрыться руками. К чему эти глупости? Тарскому нравится смотреть на меня. А мне нравится под его взглядом гореть.
Желаю прогнать ненужное волнение, но организм не слушается. А уж когда Гордей, избавившись от своей одежды, прижимает меня обратно к себе, тело разбивает лихорадочная дрожь.
Кожа к коже. Так сладко, так остро… Дышу с трудом.
И Тарский уже возбужден. Его большой, твердый и горячий член вжимается мне в живот. Я и без того вся мурашками покрыта, а от этого давления кожу и вовсе словно тонюсенькими раскаленными иголками колет и жжет.
— Катенька… Неужели ничего не скажешь, Катенька? — имя мое с нажимом произносит, а сам вопрос, учитывая природную силу его голоса, разительно мягче. — По лицу вижу, есть, что.
— М-мм… Не знаю…
Не озвучивать же свои планы по его захвату.
— Говори, — настаивает. — Сейчас говори.
— А потом что?
— Потом будет поздно.
— Все пытаешься запугать?
Сам Тарский на вопросы отвечать не любит. Он их, как обычно, игнорирует.
— Давай уже, царевна, вытаскивай, что беспокоит.
— Это ведь равнозначный обмен? Я буду твоей, а ты — моим?
— Ты сейчас торгуешься?
— А ты как думаешь? — бросаю неопределенно и слежу за реакцией. То ли удовлетворившись увиденным, то ли не сдержав собственной натуры, решаюсь все же нахально выдвинуть: — Принимаешь торг?
Тарский прищуривается. Сжимает губы так, как делает это в момент курения. Медленно тянет носом воздух.
— Принимаю.
Мой счастливый выдох теряется во внезапном грохоте музыки. В прямом смысле стена между нашей и соседней квартирой вибрирует.
— Что это? — спрашиваю, когда громкость немного спадает.
Таращу на Тарского глаза.
— Райончик так себе, — невозмутимо отбивает он.
— Майкл Джексон… — заключаю я машинально. — Хм, не думала, что потеряю девственность под Earth Song…
Закончить мысль не успеваю.
— Катенька… — стискивает ладонью мой затылок. — Иди сюда, мать твою, Катенька.
«Иди сюда» — это заткнутый его ртом мой рот. Без того пошевелиться не могу, так он подчиняет еще и мой голос, мое сознание, мой дух… С первых секунд все плывет перед глазами, пульсирует в груди, вертится кругами в голове. Общий напор в стиле Гордея. Подавляет и обездвиживает, требует полного повиновения. Но сам поцелуй все же мягче, чем обычно. Впервые Тарский столь нежно проходится языком по моим распухшим и израненным губам. Зализывает, будто животное. Проникает в мой рот плавным влажным толчком. Господствует с привычной силой характера, но в то же время ласково и деликатно, не желая причинять боль и по новой ранить. Именно это пьянит до полной потери равновесия.
Не могу понять, жарко мне от него или холодно. Какие-то регуляторы сбиваются, барахлят на ходу. Но все это настолько второстепенно, настолько неважно… Сердце, уловив мощные и частые толчки из груди Гордея, решает устроить соревнование, никак иначе. Разгоняется так сильно, что грозит попросту лопнуть от этой нагрузки. Взбивая кровь, доводит ее до стойкого загустения. С безумной скоростью гоняет насыщенную кислородом и гормонами жидкость по разгоряченному телу.
Он меня любит… Он меня любит… Он меня любит…
Напоминаю себе. Ведь это самая потрясающая новость, которую только можно вообразить. Она никогда не устареет. Бесконечно ею наслаждаюсь.
«Признаю», — он так сказал.
Сказал… Сказал… Мне не послышалось…
Одно короткое слово — полная капитуляция железного человека Тарского. Черт возьми, я уверена, что сам создатель в тот момент оступился и от изумления потерял мысль.
Я будто на мгновение выключаюсь, а возвращаюсь в реальность уже на кровати. Под Таиром. Ощущаю его всем своим обнаженным телом. Мы совпадаем идеально, несмотря на то, что он такой большой, а я такая маленькая. Чувствую его, чувствую… Крупный и крепкий. Весь напряжённый. Весь мой. Тяжело выдыхая, смотрит мне в глаза. Тогда осознаю, что над изголовьем горит свет. Зачем включил? Отчего-то крайне сильно смущаюсь и краснею.
— Боишься?
— Нет… Нет…
Хочу попросить, чтобы прекратил это каждый раз уточнять. Но не могу собраться и выдохнуть необходимое количество слов. А Тарскому, очевидно, важно на каждом этапе убеждаться, что его действия меня не пугают.
— Расслабься, — сипло выдыхает, когда я в очередной раз вздрагиваю и судорожно вцепляюсь в его плечи.
Хочу подчиниться, но не могу. Вздыхаю отрывисто с тихим свистом, когда ощущаю, как шероховатые пальцы задевают мои ноющие соски.
— Ах, ах… Гордей… — не соображаю, какими именно звуками и с какой целью разбиваю окутывающий нас тягучий музыкальный вакуум.
Раздвоенно мычу, когда его ладони накрывают и сминают обе мои груди. Твердые губы жгут шею и оставляют на ней пылающие влажные следы. Жесткая щетина царапает чувствительную кожу. Дурманящий мужской запах скользит в ноздри и щиплет слизистую, словно острый перец. Пьянит, как самый крепкий алкоголь. Оседает и поселяется на мне. Уже знаю, что буду ощущать его после близости. Обожаю это.
— Гордей… Гордей…
Дрожу сладко и томительно. Ноги вытягиваются и дергаются. Пальчики на ступнях подгибаются.
Я хочу его всего. Все, что можно. Как бы ни пугали напор и неизвестность, желаю получить сразу максимум. Позволю ему абсолютно все. Хоть он ничего и не спрашивает. Действует без разрешения, так, как самому хочется, и меня это дико заводит.
Правая рука Гордея скользит по моему телу вниз. Минуя ребра, задерживается на подрагивающем животе. Заставляя задохнуться кислородом, с нажимом проходится по лобку и, задевая клитор, вжимается в промежность.
Мне становится слишком жарко. Кажется, даже кости плавятся. Кипучая магма стекает между ног и топит крупные мужские пальцы в вязкой влаге.
Я снова выпадаю из реальности. На этот раз от того, что меня захлестывает удовольствие. Я не могу справиться с ним молча. Стону громко и бесстыже. Но насладиться вдоволь не успеваю. Тарский почти сразу же убирает ладонь. Пальцами второй руки ловит мой подбородок. Держит в одном положении, заставляя сфокусировать взгляд на его темных и как будто искрящихся глазах.
— Дышишь? Со мной? Готова? — столько вопросов за раз от Гордея я еще не слышала. После каждого следует внушительная пауза. Голос хрипом все рецепторы задевает. — Катенька?
— Да… С тобой…
С губ по инерции успевает слететь еще один рваный полустон-полувздох, а в следующую секунду мое накаленное тело прорезает ужасная боль. Вскрикиваю, задыхаюсь и слепну от слез.
Голова кружится, вырисовывая такие обороты, что даже с закрытыми глазами планета вокруг вращается. Она куда-то летит, пока я, приколоченная к постели членом Тарского, пытаюсь восстановить элементарные функции жизнедеятельности.
Тело, будто утратив гибкость и эластичность, сжимается изнутри. Фокусируясь на переживаемой боли, выдает мелкую монотонную дрожь.
— Дыши, Катенька, дыши.
Услышав любимый голос, концентрируюсь на нем. И как по волшебству напряжение и боль начинают потихоньку спадать. Перехватывают главенство совсем иные ощущения.
Тарский ворвался в мое тело. Забрал мою невинность. Он внутри меня. Вытесняя силу и дух, заполняет собой до краев.
Сердце останавливается… Кажется, все… Дошло до желанного финиша. Вот оно — всепоглощающее счастье. Больше ничего не нужно.
— Еще болит?
Мотаю головой до того, как удается сфокусировать на его лице взгляд. А когда зрительный контакт, наконец, случается, то, что я вижу в его глазах, окончательно сметает все, что было до этой минуты.
— Гордей… Я…
— Дыши глубже и медленнее, — подсказывая, гладит мое лицо ладонями.
Я плачу? Почему? Мне уже даже не больно. Точно не настолько, чтобы плакать. Это все волнение, выскользнувшая из забитых уголков тоска и всепоглощающая любовь.
— Я уже… Дышу…
— Еще медленнее.
— Угу… Хорошо-хорошо… Ты… Только не уходи, — одна лишь мысль, что он покинет мое тело, вызывает панику.
Не хочу его отпускать. Не отпущу. Не отдам. Никогда. Мой.
— Куда я от тебя денусь, Катенька…
Скользнув рукой мне под шею, Гордей сковывает со всех сторон настолько, что пошевелиться трудно, но эта теснота приятная. И там, внутри меня, он словно становится еще больше и горячее. Расширяю глаза, улавливая пульсацию. Крупно вздрагиваю от незнакомых ощущений.
— Мать твою, Катенька… — натужно выдыхает. — Расслабься, царевна, расслабься, — сейчас будто действительно просит. — Нам обоим будет легче.
Осознаю, что и Тарскому трудно. Мощные мышцы то и дело сокращаются и перекатываются. По тугой коже туда-сюда бродит дрожь. Дыхание становится прерывистым и учащенным. Инстинктивно чувствую его голод и нетерпение. Впитываю и откликаюсь. Желаю насытить. Доставить отличительное удовольствие. Только не знаю, как… Стараюсь, как просит, расслабиться. И когда это получается, плавлюсь под ним. Обволакиваю теплом и нежностью. Улавливая реакции на свою ласку, захлебываюсь восторгом. Только глажу руками, а Гордей покрывается мурашками и задерживает дыхание.
— Поцелуй меня…
Вздыхает и целует. Мягко двигая губами, скользит в мой рот языком. И я вздрагиваю, словно подключенная к высокочастотной импульсной передаче напряжения. Слишком много ощущений для одного человека. Не представляю, как их пережить, но отдаю все, что могу. Все, что у меня есть. Не хочу существовать без него. Жажду, чтобы эта близость спаяла нас навечно.
— Боже… Боже… Мамочки… Боже… Боже… — тараторю, когда Гордей начинает двигаться.
Сотни раз представляла этот процесс, но, как оказалось, не приблизилась в своих фантазиях и близко к реальности. Это что-то невообразимое! Движение моего мужчины, толчки его члена, тягучие и вместе с тем как будто ступенчатые вибрации… Мои ощущения и эмоции — это самое ошеломляющее, что со мной когда-либо происходило.
Господи-боже-мой, Гордей Тарский меня любит… Он меня трахает…
В этом нет ничего порочного и грязного. Этот глагол просто идеально отражает суть происходящего.
Слишком часто вздыхаю. Слишком часто стону. Слишком много охаю.
Мне от Гордея так жарко и мокро… Между нашими телами то и дело рождаются влажные всплески. Между ног вовсю хлюпает. Воздух наполняется возбуждающим запахом страсти и моими бесконечными стонами. Искрю, клацаю зубами, мычу и покрикиваю. Мне очень хорошо. Очень-очень… Говорю об этом вслух. Потому что даже боль, что Гордей вгоняет в мое тело на каждом толчке, приятная. Тягучая и трескучая. Гудящая и вибрирующая. Горячая и дурманящая.
Это еще не закончилось, а я уже хочу еще. И еще. Больше Тарского. Еще больше. Навсегда.
Сжимаю ногами насколько могу крепко. Не хочу никогда отпускать. Мой.
Но вот внизу живота зарождается непереносимо-острый спазм. Тянет томительно. Скручивает мучительно и сладко. Все мое существо концентрируется на этом. Там и сердцебиение, и пульс, вся жизнь и энергия скапливаются. Миг, и между нашими мокрыми телами будто высоковольтный провод бросают. Вздрогнув, с гортанным и рваным стоном выгибаюсь дугой. Замираю без дыхания, пока взорвавшееся внутри меня напряжение не растекается по всему телу искрящими волнами удовольствия.
— Красивая девочка… Красивая Катенька… Красивая… — Тарский сжимает со всех сторон.
Кажется, будто ловит, спасая от падения. Замедляясь, плавно качает.
— Еще хочу… — требую, как только голос возвращается. — Еще…
— Ну, ты, Катя-Катенька… — у него то ли сил нет, то ли слов. — Смертоносный дьяволенок.
— Продолжай же… Не останавливайся…
— Продолжаю, Катенька…
Прихватив ладонями мои бедра, подтягивает выше и раскрывает шире. Толкается так глубоко, что я вскрикиваю. Выцеживаю воздух и мычу что-то абсолютно нечленораздельное. Тарский дышит рывками, словно в такт движениям. Кажется, если не войдет в мое тело в очередной раз, следующего вдоха не будет. Эта мысль кружит голову, сводит с ума. Ловлю его напряжение. Прощупываю пальцами вздутые вены и налитые мышцы.
Толкается резко и быстро. Инстинктивно понимаю, что еще немного, и достигнет своего пика. А мне все еще не хочется его отпускать.
Протестуя, бормочу бессвязно:
— Я люблю тебя… Люблю… Люблю… Люблю… Я твоя… Твоя… Скажи…
— Моя.
Жесткий и резкий толчок. Яркая вспышка боли и остаточного удовольствия. Рокочущий рык над головой.
Толчок, после которого я не только вскрикиваю, влетаю макушкой в изголовье. Громкий сорванный выдох Таира.
Толчок.
— Моя.
Толчок. Мощная судорога по мужским плечам. Меня от нее тоже ведет. Пищу и бормочу что-то неопределенное.
Толчок.
Остановка. Глаза в глаза. Затяжная пауза в облаке двухсторонних шумных выдохов.
— Моя.
Толчок. Толчок. Толчок. Приглушенный, словно звериное рычание, стон Таира. Горячая пульсация от него ко мне.
Финальный выпад обжигает мои внутренности непонятными ощущениями и выбивает у меня протяжный вскрик. Трясусь и постанываю, пытаясь вобрать в легкие воздух. Гордей же роняет мне на плечо голову и застывает. Я тоже постепенно затихаю, только мир вокруг еще долго продолжает вращаться.
Whatever happens, don’t let go of my hand[4]… — доносится от соседей.
Отлично, восприятие вновь улавливает что-то помимо нашей близости.