27

Катерина

Но вечером Тарский домой не возвращается.

Скрежещущая трель телефона застает меня посреди сеанса гипноза, который я пытаюсь провести над сидящим за окном голубем. Вообще-то принимать звонки мне строго запретили, но Федя как раз вышел, а я не могу сдержать воодушевления, думая о том, что это может быть Гордей.

— Халло? — выпаливаю и замираю бездыханно. В трубке слышится треск, а затем… игривое насвистывание. Мелодия знакомая, но в тот момент сосредоточиться на ней не получается. — Халло? Слухам? — повторяю несколько раз, каждый раз раздраженнее и требовательнее, но насвистывание не прекращается.

Честно говоря, подмывает хорошенько выматериться. На нашем, естественно. Зато звонившему, похоже, весело. Оборвав свист, мужчина мерзко гогочет. Пока я сражаюсь со своим характером, вызов, к счастью, завершается. Шпарит по накаленным нервам короткими гудками. Возвращая трубку на телефонный аппарат, отмечаю дрожь в руках и ускоренное сердцебиение.

«Просто кто-то ошибся», — убеждаю себя.

Однако Федору о звонке отчего-то решаю не говорить. Сначала колеблюсь, а потом он выбивает меня из равновесия сообщением, что Гордей не приедет, и я попросту забываю об этой ерунде.

Сплю ужасно. Еще и мужчина этот снится… Карл, который не Карл. Преследует почему-то не просто его образ, только взгляд. Я ведь хорошо его помню, но во сне вижу лишь глаза, остальное размыто.

Федя заверил, что у Тарского все хорошо, но я не могу избавиться от тревоги. Да и спать без него отвыкла. Сную по квартире. Свет не включаю — Бахтияров дрыхнет на диване, храпит на всю гостиную. Я же, как приведение — туда-сюда. От одного окна к другому. И так до самого утра.

В какой-то момент понимаю, что с Гордеем так будет всегда. Отца тоже никогда дома не было, но за него мне не приходилось столь сильно беспокоиться. Должно быть, в своей родной стране я саму опасность воспринимала трезвее. Там много союзников, все кругом схвачено. Тут же… Я не знаю, кто друг, а кто враг.

Таир, Таир…

Ну, почему он не позвонил мне? Если бы я услышала хотя бы его голос, уверена, было бы гораздо легче.

«Верь мне и в меня…»

Я стараюсь. Скоро все это закончится, и мы вернемся на родину. А там… Я уверена, Тарский с папой сумеют договориться. Между ними всегда было уважение и понимание. Если я попрошу, раздел власти разрешится мирно. Гордей ведь не какой-то стервятник, у него есть принципы. А папа… Не может он пойти против моих интересов.

День проходит не легче. Под вечер готова плакать от бессилия. Задавить слезы получается только злостью.

Ну, вот что, ему трудно позвонить???

Нет, парочка горячих капель все же стекает по щекам. Я их сердито размазываю и смотрю обвинительно на ни в чем не повинного Федора.

— Так ведь нельзя… Нельзя так, — голос предательски дрожит. — Он должен позвонить, правда? Позвонит?

— Я не знаю, Кать.

Вижу, что и сам как на иголках вторые сутки.

— Бедный ты, Федя, бедный, — выговариваю, не определяясь с интонациями: то ли ругаю, то ли проявляю милосердие. — Не повезло тебе.

— С чем?

— Со мной.

— Не выдумывай, — у него еще хватает благородства улыбаться.

— Раз ты знаешь Тарского с пеленок, расскажи мне о нем что-нибудь позитивное, — пытаюсь переключиться, иначе точно выйду из берегов. — Он ведь был маленьким? Он правда был маленьким?

Бахтияров смеется.

— Соразмерно со мной он всегда был как двустворчатый шкаф против тумбочки. Но судя по тому, что мы оба посещали сад, он все же был ребенком.

— Слава Богу! А то я иногда думаю, что он прилетел с какой-то другой планеты.

— Если и прилетел, то в младенчестве.

Тут уже вместе смеемся.

— А у Тарского раньше были отношения? Ну, в смысле — прям серьезные? — спрашиваю для себя самой неожиданно.

Будто мало мне переживаний, я решила еще и ревностью озадачиться.

— Ничего такого не припоминаю, — пожимает Федя плечами.

Вижу, что не лукавит. И раз уж мы ступили на тропу откровенности, спрашиваю следующее:

— Почему он так разозлился из-за этого рисунка? Как это связано со мной?

Вот после этого вопроса Бахтияров отводит взгляд и готовится изворачиваться.

— Там до рисунка проблем хватало, — проговаривает то, что я чувствовала. Накопилось? — Плюс Гордей не любит, когда что-то происходит за его спиной. Надо было мне спросить у него.

И все же это не все. Я уверена, что существуют серьезные причины. Раздосадованно качаю головой.

— Федюня, я слышала, что он говорил, — ставлю перед фактом. — «Если ее «понесет», голову с тебя сниму», — сама не ожидала, что эта фраза настолько врежется в память. — Это обо мне? Что значит? — по коже озноб проносится.

Лицо Федора приобретает пунцовый оттенок.

— Сложный момент, — бросает неопределенно.

Знаю, что именно он может дать мне ответы, стоит только надавить. Но, по правде, не могу понять: нужно ли мне это? Почему-то есть ощущение, что эта информация неприятная. Готова ли я к ней? Не уверена. Да и… Как-то все это неправильно: снова поднимать эту тему в обход Тарского. А как правильно — не знаю.

— Ладно-ладно, не говори ничего, — порывисто отмахиваюсь. — Давай лучше попрактикуемся с польским.

Какое-то время натуральным образом себя «насилую», пытаясь концентрироваться за новых фразах, тогда как все мысли расползаются и устремляются в одном направлении.

— Надеюсь, мой акцент в польском не столь явен, как твой в русском, — шучу даже. Хотя чувство такое, что на каждом выдохе сердце останавливается — за окном уже темень беспроглядная. Неужели впереди еще одна ночь без Гордея? А если не одна? — Что скажешь?

Федя, конечно, намного добрее меня. Увиливает.

— Слегка заметен на некоторых словах. Вот где окончания — ен и — ом проговариваешь слишком четко. В быстрой разговорной речи поляки сглаживают, как будто бросают на гласной.

— Угу, — киваю. — Замечала что-то такое. Сейчас попробуем.

В груди такой холодец, в голове полнейшая сумятица, а я пыжусь, старательно проговаривая эти слова. Только бы не расплакаться, не захлебнуться в собственной горечи, не поехать кукухой… Знаю ведь не понаслышке, как это бывает.

А потом… Тарский неожиданно появляется, тогда как я уже отчаялась его сегодня увидеть. Разом обо всем забываю. Такой восторг захлестывает, кажется, что вибрации из моей груди воздух колышут. Словно одна я, маленькая часть бытия, мир сотрясаю. Перед глазами все плывет, но это слезы радости. Бросаюсь Гордею на шею. Он обнимает в ответ, и я, подпрыгивая, обхватываю его еще и ногами. Целоваться на глазах у Федора не осмеливаюсь, и пару секунд спустя мой рот вываливает на Тарского тонну информации и миллион вопросов.

Наш чудный сосед, будто предчувствуя грядущий апокалипсис, врубает музыку. Если бы не он, не спастись Гордею от меня. Когда громкость спадает, я уже перегораю и добровольно оставляю мужчин поговорить. А ночью… Тарский снова весь мой.

— Не уезжай больше… Не уезжай, пожалуйста… — бесконечно шепчу между поцелуями.

Понимаю, что прошу о невозможном, и все же не могу удержать в себе. Но Гордей удивляет. Ловит пальцами мой подбородок, смотрит в глаза, словно кипящую смолу в меня вливает.

— С Берлином все, Кать. Тут по месту мелкие дела остались, и полетим домой.

Я дар речи теряю от неожиданности. И снова хочу плакать. Да что ж я за дурочка такая! Все время глаза на мокром месте.

— Правда? Правда-правда?

— Правда.

Можно завалить его вопросами относительно этого Потоцкого.

Где он? Что и как? Зачем? Почему?

Но в тот момент мне важнее, что все позади. Почти. Теперь мы будем много времени проводить вместе, и опасности нет. Нет же?

Витаю в облаках? Пусть. И розовые очки мне сейчас очень нравятся. Уверена, что к лицу мне. Вон как Тарский меня ласкает… Словно так же сильно, как и я его, любит. Любит же? Хоть и не говорит, чувствую. Убеждаю себя, что это гораздо важнее слов.

Еще не осознаю, что вокруг меня разворачивается настоящая катастрофа…