31

Катерина

Тарский отшагивает. Я зажмуриваюсь. И он стреляет… Дважды. Без глушителя со столь близкого расстояния выстрел гремит на всю мощь. Звуковые волны разрывают сознание раньше, чем приходит физическая боль.

Почти сразу возвращается давление его тела. Меня такой шок охватывает — весь мой мир разрушен, ничего не понимаю. Дрожа губами, заторможенно моргаю. Смотрю Таиру в глаза — такие темные и такие родные — пока из собственных не выкатываются слезы. Осознаю лишь потому, что видимость на какое-то мгновение размывается, разгоряченные щеки разлиновывают влажные дорожки.

Закричать не успеваю, Тарский запечатывает мне рот ладонью.

— Тихо, тихо, заяц… Тихо… Терпи… — только после этих слов ощущаю непереносимое жжение в плече. Кожу будто огонь пожирает. А когда Гордей с силой стискивает чуть выше раны, огонь проникает и в мышцы. Простреливает жгучими импульсами до кости. А он все давит, будто вознамерился выжать из меня всю кровь. Пока она стекает по руке и капает на пол, захлебываюсь слезами.

Смотрю в его глаза непрерывно. Воспаленные, дикие, дающие столько чувств сейчас… Жаль, что все это уже не в счет.

— Терпи, девочка… Терпи, маленькая…

Трясет меня. Мелко и непрерывно. Голова кружится. Если бы не держал, давно свалилась бы на пол. Боль из груди с криком рвется, но когда Тарский наконец отпускает, испытываю такое облегчение, что орать попросту не хватает сил. Издаю лишь какие-то сдавленные хныкающие звуки, пока он дергает мою раненую руку вверх. Обернув чистой рубашкой, сгибает в локте и крепко затискивает между нашими телами. Вновь наваливаясь, толкает меня, вынуждая смещаться в сторону к стене. Либо я теряю сознание, либо что-то с ней происходит… Мы будто проваливаемся в темноту. Мой созревший испуганный крик прерывает крепкая ладонь Гордея. Истерично мычу в нее, пока он толкает нас все глубже в удушливый мрак.

«Не волнуйся, Катерина. В ад я один не пойду. Тебя с собой заберу…»

Почему-то именно это грозное обещание полугодичной давности всплывает. Мы определенно где-то в аду. Запахи, темнота, теснота, температура — все соответствует моим представлениям о мире грешников. Хотя, судя по всему, мы все же еще в пути. Продвигаясь узкими коридорами, Тарский то и дело прочесывает своими широкими плечами стены. Не знаю, как в принципе проходит и какими органами восприятия руководствуется, чтобы ориентироваться.

Я сдаюсь. Просто жду того момента, когда будем падать. Почему-то именно таким вижу финал. Но вместо этого Таир выталкивает нас на свет. После ржавого скрипа сначала теряется ощущение скованности, а после уже спадает мутная пелена с глаз. Их слепят желтые лампы.

Рвано всхлипывая, оглядываюсь. В незнакомой ванной комнате находимся. Круги ада позади? Вряд ли. Подспудно понимаю, что это лишь временное пристанище.

Сопротивляюсь, когда Гордей принимается меня раздевать. Знаю, что шансов нет, и все равно отталкиваю, слепо хлещу ладонями.

— Не смей меня трогать!

— Успокойся!

Кожу внутренней стороны кисти жжет, но в груди пылает сильнее. Я просто в истерике. И тогда он заталкивает меня в душ в одежде. Настраивает лейку так, что на нас обрушивается сразу мощный поток холодной воды. Вздрагиваю и визжу. Неосознанно припадаю к его груди в поисках укрытия и какого-то тепла.

— Тихо ты… Тихо, — впервые слышу, чтобы Таир так растягивал слова. Гладит меня по волосам и крепко прижимает к себе. — Тихо, — повторяет бессчетное количество раз.

— Ненавижу…

— Понял уже. Стой спокойно.

Регулирует воду на теплую, но я уже продрогла до костей — разве что зубами не стучу. Позволяю себя раздеть и вымыть. Молчу даже после того, как выбираемся. Гордей тоже ни слова не произносит. Промывает и обрабатывает нанесенное мне ранение. Как и всегда, все сделал с точным расчетом — задеты лишь мягкие ткани. И моя психика.

Напряжение вновь нарастает постепенно. Встретимся взглядами, и в воздухе будто разряды молнии сталкиваются.

— Зачем? — шиплю, когда спадает первый шок.

Стараюсь не орать, хотя так и подмывает сорваться на крик. Таир тем временем заканчивает с перевязкой.

— Нормально? Не туго? — проводит большим пальцем по коже над повязкой, а у меня мурашки выступают.

— Зачем?

Посчитав это отрицательным ответом, Тарский возобновляет молчание. Обращается словно с куклой — одевает меня в халат, распутывает пальцами влажные волосы.

— Зачем??? — повышаю голос.

Но он просто гасит свет и выводит меня из ванной в комнату.

Пустые стены, голый пол и одинокая лампочка под потолком. Шторы плотно задвинуты. Из мебели — затрапезная кровать и лакированный стол. Гордей выуживает из-под потрескавшейся крышки сигареты и… пистолет. Оборачиваясь ко мне лицом, упирается задом в стол, кладет пушку неподалеку и спокойно подкуривает. Невольно покупаюсь на его, казалось бы, расслабленную позу. Веду взглядом по объемным плечами и мощной груди. Спускаюсь даже ниже — по обернутым полотенцем бедрам к скрещенным лодыжкам.

Обманчива эта безмятежность. Выдержанная и дальновидная. Он как зверь, в любой момент может наброситься. Жаль, меня это никогда не останавливает.

— Зачем? — повторяю вопрос, встречая его пристальный взгляд.

Умудряется оценивать мое психологическое состояние.

— Сама все понимаешь. По факту ты раскрыла целую группу. Никто после этого живым не уходит.

Понимала и понимаю, но все еще на что-то надеюсь. Он спас меня? Зачем?

— Я бы молчала!

— Януш знал, что делает! — тут и Тарский срывается. Выдохнув облако сизого дыма, повышает и ожесточает голос. — За нами уже тянулся хвост. Если бы не я, тебя бы убрал другой агент. Ян обдумывал это не день и не два, приказ уже прислали! На этом этапе его отменить невозможно. Если у агента на руках директива, слова, блядь, перестают работать.

Сегодня я, по собственным ощущениям, уже была обеими ногами в могиле, но когда сам Гордей все это озвучивает, паника не просто возвращается… Она усиливается, сбивая внутри меня все режимы и нарушая терморегуляцию — то жаром заливает, то холодом окатывает. Бесконечно сотрясает мое тело, даже когда стягиваю плотнее ворот халата, обхватываю себя руками и растираю ладонями плечи.

— Если ты хочешь, чтобы они думали, что ты меня пристрелил… — голос срывается, и я содрогаюсь. — Разве им не нужен труп?

Пытаюсь убедить себя, что даже если Таир действительно спасал меня, верить ему больше не следует. Как бы больно ни было это признавать, у него, очевидно, на все найдутся веские и рациональные причины. Не чувства.

Не любовь…

— В Польше полиция быстро реагирует. После выстрелов шум поднимется. Соберут показания по соседям, произведут забор крови, исследуют пули. Этого достаточно, чтобы выиграть время.

— Какое время?

— Ты должна исчезнуть.

— Каким образом? — конечно же, его слова меня пугают.

Хотя, казалось, готова умереть. За что я цепляюсь? За что? Настолько потеряна, что не сразу замечаю, как Тарский тушит в хрустальной пепельнице третий окурок, снова шарит ладонью под крышкой и, выудив какой-то красный блокнот, направляется с ним ко мне. Опуская взгляд, вижу, что это загранник немецкого образца.

— На рассвете пересечем границу с Германией. Отправишься в миграционную службу и добровольно сдашься, предъявив этот паспорт.

Открываю и замираю.

— Что? — фотография моя, но имя… Урсула Майер. — Что это значит?

— Доверься мне.

— Нет, я так больше не могу! Либо ты объясняешь мне, либо стреляй уже в голову, — выпаливаю, не скрывая отчаяния. — Что это значит? Разве твоя сестра не числится погибшей?

— Она числится в розыске, как агент. О том, что она мертва, в Германии не знают.

— Меня же сразу повяжут!

— Да, — спокойно подтверждает Тарский. — Урсула Майер — крупная добыча. Первым делом они свяжутся с нашим управлением. Сообщат, что ты у них. А потом… Тебя начнут допрашивать, Катя, — информирует, неразрывно глядя мне в глаза. — Не волнуйся, физический вред тебе не причинят. Но допрашивать будут очень долго. Давить психологически. Запутывать и вести расчет на усталость. У нас там есть свой человек. Ты, безусловно, не поймешь, кто именно. Но он обязательно с тобой встретится. Я научу тебя, что говорить, потому что от того, что ты расскажешь, будет зависеть решение нашего управления.

— И каким оно должно быть? — сухо уточняю, будто не услышала сейчас, что Тарский намеревается бросить меня в самое пекло.

— Если МИД подтвердит твою личность, предложат обмен заключенными. Это обычная практика.

— А если не подтвердит? Они-то знают, что Урсулы нет в живых!

— К тому времени, как ситуация развернется, я отправлю рапорт и все решу, Катя.

— Но если они не захотят… — мне очень страшно просто представить развитие событий, которое Тарский оговаривает. А он вынуждает меня через все это пройти в одиночку. — Сталин сына из плена на фельдмаршала не выменял, потому что тот был обычным рядовым. А я вообще никто!

— Ошибаешься, Катенька.

— И что это значит?

Гордей тяжело и сердито выдыхает.

— Мать твою, Катя… Научись уже мне доверять!

— Доверять? Думаешь, теперь это возможно??? — выкрикиваю, разбиваясь в боли. — Ты меня использовал! И все это время просил верить… Что ты молчишь???

— А что ты хочешь услышать? — рявкает в ответ. — Да, ты не должна была вспоминать этого мужика. Не должна была узнать о том, что он был любовником твоей матери. Не должна была догадаться, что конкретно ты сама служила эксклюзивной приманкой.

— Поэтому ты тогда разозлился, да? Когда Федор попросил нарисовать его портрет, ты понимал, что я могу вспомнить, где на самом деле видела Потоцкого! Только поэтому… Ты боялся разоблачения, а я думала, что ты обо мне беспокоишься, — от саднящей душу боли голос садится.

Тарский прищуривается и совершает выразительно-глубокий и отличительно-медленный вдох.

— Не стоит сейчас махом обесценивать все, что я делал и говорил на протяжении трех лет.

— Ты мне угрожаешь?

Звучит именно так.

— Я сказал, тормозни, Катенька.

Ярость Таира дает выход моей. Выламывает последний шлюз, взмывает огненным валуном вверх и выплескивается наружу.

— Да пошел ты со своими предупреждениями, — размахнувшись, бью его по щеке. — Товарищ майор, твою мать! Скотина ты ментовская! Ненавижу твои погоны!

Второй раз ударить не позволяет. Хватает оба запястья и дергает меня на себя. Лицами сталкиваемся. Едва ли не губами… Глаза черные, голодные и дикие. Прожигают яростью и страстью.

— Осторожно, Катенька. Тебе на этих погонах еще ноги царапать придется.

Знаю ведь, каким становится Тарский, если его разозлить. Помню, каким путем выход эмоциям дает. Но остановиться не могу. Слишком много чувств вырвалось, чересчур много образовалось новых — горючих и непреодолимых. Я утратила контроль над тем самым пламенем. Сегодня оно меня облизало языками. До ночи сожжет. А завтра? Завтра может не настать…