33

Катерина

Месяц спустя

— Ваша ставка, Катерина Александровна? — несмотря на официальную форму, тон обращения Орловского остается снисходительным и в какой-то мере даже чванливым.

Не удивительно. Он — грозный альфа, я — глупая молоденькая девчонка. Мы на его территории. Так он видит ситуацию.

— Каре, — помещаю все свои фишки на пересечение линий в центре квадрата из четырех чисел.

Улыбаюсь, и Орловский отражает эту эмоцию, растягивая губы в ленивой ухмылке.

— А ты азартная, — выговаривает и ощупывает откровенно пошлым взглядом мое декольте.

С платьем я, безусловно, расстаралась. Предусмотрительно выставила на обозрение грудь.

— Никогда этого не скрывала, Станислав Олегович.

Возвращая взгляд к вращающейся рулетке, для видимости пригубляю шампанское.

— Да, вы весьма конкретны в своих действиях. Мне это нравится.

— Не люблю терять время.

— В этом мы с вами похожи.

— Меня это, несомненно, радует, — многозначительно смотрю на мужчину. — Если вы можете помочь отцу, то не вижу причин оттягивать решение этого вопроса, — произношу легким тоном, а у самой дрожь по коже идет.

— Смелая девушка, — смеется Орловский. — Признаться, был удивлен твоим появлением в казино, — в очередной раз липнет взглядом к моей груди.

Кроме крупье, с нами в закрытой зоне находятся лишь его амбалы и несколько человек из моей охраны. А если точнее, то отцовской, конечно. Не то чтобы они действительно были мне необходимы, просто появляться без них было бы странно.

Колесо давно остановилось, но крупье вежливо молчит, позволяя нам общаться. Краем глаза подмечаю, что моя ставка оказывается проигрышной, и незаметно выдыхаю с облегчением. Еще несколько минут и можно отправляться домой.

— А чего мне бояться? — склеив милую бесхитростную мину, отставляю бокал на стол. — Вы подписали с моим отцом брачный контракт. Меня все устраивает.

— Что же тебя так задержало в Европе?

— Загулялась.

— Твой отец утверждал, что ты невинная, — трактуя по-своему мой ответ, впивается в мое лицо жестким взглядом, впервые выдавая свою хищную натуру. — Для меня это важно.

Я продолжаю улыбаться, делая вид, что обсуждения мнимой девственности как между отцом и Орловским, так и между последним и мной, в присутствии других мужиков меня нисколько не задевает.

— Станислав Олегович, — выдыхаю с игривым возмущением. — Я, конечно же, имела в виду достопримечательности, выставки, концерты… Знаете, какие в Берлине представления устраивают?

Орловский даже не пытается разыгрывать вежливую заинтересованность. Удовлетворившись моим ответом, переходит к делу.

— В таком случае предлагаю обговорить дату и мелкие детали.

— Завтра?

Моя настойчивость мужчину веселит, и он снова смеется, покачивая головой.

— Завтра, Катенька.

И тут меня будто разряд молнии поражает. Вздрагиваю и неосознанно отшатываюсь. Грудь жжет, словно резко кипятком хлестнули.

«Дышишь, Катенька?» — прорывается другим голосом.

Звучит настолько четко, словно не из прошлого это мгновение приходит, а является нынешней реальностью.

Естественно, для Орловского мое волнение не остается незамеченным. Чтобы как-то смягчить свою странную реакцию, старательно улыбаюсь.

Дыши.

— Просто Катя.

— Как пожелаешь.

— Тогда до завтра? — не дожидаясь ответа, поднимаюсь.

Он провожает меня до самой машины. На парковке я, вынуждая себя инициировать физический контакт, тянусь и целую мужчину в щеку.

— Благодарю за гостеприимство и приятный вечер, Станислав Олегович.

— Взаимно.

Расслабиться получается только дома. Снимая на ходу украшения, устало шагаю в пустую квартиру. Особняк и часть отцовских владений конфисковали до того, как я вернулась из Европы. Вернулась… Обмен заключенными агентами произошел на нейтральной территории, в дальнем углу лётного поля аэропорта Варшавы. По регламенту, до условной разделительной линии мы с настоящим немецким шпионом должны были идти навстречу друг другу в одиночку. Никогда не забуду своих ощущений, пока преодолевала прогулочным шагом ту бесконечную сотню метров. Дрожь безостановочно гуляла по телу, внутри все сжималось и пульсировало. После долгих недель заключения, перманентного напряжения, одиночества и физически ощутимого чувства ненависти со стороны прессующих меня немецких офицеров, даже «погоны» родной страны казались близкими людьми. Особенно когда один из них, большой седовласый мужчина, встретив меня, неожиданно обнял.

Тогда я впервые за три недели позволила себе расплакаться. Держалась ведь столько, даже короткие промежутки в одиночной камере с сухими глазами проводила.

— Все, все, — приговаривал подполковник, похлопывая меня по спине. А я в тот момент была счастлива не только долгожданному утешению, пусть оно и несло определенную корысть, но и возможности снова слышать русскую речь. — Все позади. Молодец, девочка.

Переведя дыхание, я быстро вернула себе самообладание. Понимала, что это еще не финал испытаний. В конце концов, именно эти люди три недели назад отдали приказ на мое уничтожение, именно по их вине мне пришлось пройти трудный путь от простой девушки к абсолютно не интересующей прежде меня личности государственной важности. Даже если ситуация за время моего заключения успела измениться, впереди меня ждали новые допросы, и не факт, что менее жесткие, чем в Германии.

Подполковник протянул мне обычный хлопковый платок и повел к трапу. В самолете я заняла первое попавшееся свободное место, пристегнулась и машинально уставилась в иллюминатор. И вдруг… На пустующем этаже огромного здания аэропорта заметила мужчину, который стоял и смотрел вниз на площадку. Буквально пару секунд до того, как самолет совершил разворот, чтобы выйти на полосу и начать взлет, но этого хватило, чтобы грудь опалило жгучими розгами, а сердце безумно заколотилось.

В тот момент, если бы позволили, несмотря ни на что, все еще была готова выскочить из самолета и бежать. Бежать к нему навстречу. Очередной укол трезвости получила дома, когда мне сообщили, что отец стараниями Тарского второй раз заключен под стражу. Я и о первом-то не знала… Он мне ничего не сказал. Не отпустил в домой, когда тот просил. Выставил все так, будто папа зовет обратно только потому, что опасность для меня миновала, будто крайней необходимости нет… Не знаю, почему Таир в конечном итоге спас меня от гибели. Но во всем остальном он хладнокровно действовал против меня.

— Для начала хочу, чтобы ты расслабилась, — тихо произносит подполковник Рязанцев, не сводя с меня внимательного взгляда. Иногда я его узнаю… Этот взгляд, несмотря на темно-коричневую радужку, напоминает мне характерную манеру Тарского. — Наше общение не является официальным и под протокол не пойдет. Я около трех лет нахожусь в отставке. Иногда содействую. В особых случаях. Сейчас я здесь, чтобы помочь тебе.

Как бы ни так!

— Ты хорошо держалась на допросах, Катерина. Учитывая, что ты не являешься агентом и не проходила должной подготовки, это в какой-то степени феноменально, — серьезно замечает, в то время как я продолжаю молчать. — Нам передали записи и результаты детектора — под впечатлением было все управление. Лично я на своей практике сталкивался с подобным лишь дважды. Причем ты — вторая.

Подполковник едва заметно усмехается, а я, скрывая дрожь в кистях, осторожно прижимаю их к столу. Сцеплять пальцы, заламывать руки и как-либо выказывать волнение — нельзя.

— Вам пришлось отдать за меня настоящего немецкого агента, — осторожно подступаю к конкретике.

До сих пор не понимаю, зачем они это сделали и что потребуют взамен.

— Нам нужно было его отдать.

Тут мне едва удается скрыть удивление.

— То есть? Так бывает?

— Он свое дело сделал. Поверь мне, Катерина, мы выжали из него все, что нужно, — откашлявшись, продолжает сугубо деловым тоном. — Кроме того, нам выгодно, чтобы они считали, будто поймали Урсулу Майер. Мы давно искали человека, который исполнит эту роль.

— Зашибись, — тихо выдыхаю я.

Перестану ли я когда-нибудь удивляться тому, что меня все и везде используют?

— Ты могла выдать целую группу наших агентов и немецких офицеров, с которыми они работают, взамен на политическое убежище в Германии. Это было бы куда проще, чем притворяться агентом. Почему ты выбрала последнее?

— Не ищу легких путей, — беспечно отзываюсь я.

Конечно же, никто никогда не узнает, что причиной всему — мои глупые чувства к Тарскому. Никто, кроме него самого. Он-то все понимает.

— Интересная ты личность, Катерина Волкова. Молодая и перспективная. С оружием обращаться умеешь. Держишься убедительно. Вот и сейчас, когда пытаешь показать, что тебе плевать на все, что я говорю.

— Может, потому, что мне правда плевать? — усмехаюсь.

— Немецкий хорошо знаешь. Польский быстро схватила. Господин Бахтияров говорит, у тебя талант к языкам. Кроме того, огромное преимущество имеет твоя особенность запоминать мелкие детали и спустя долгое время их передавать на бумагу, — не сбиваясь с тона, монотонно перечисляет подполковник.

Тогда я понимаю, что больше не в состоянии ходить кругами.

— Что вам от меня нужно?

В ванной, скинув платье и белье, замираю перед зеркалом. Разглядываю потяжелевшую грудь и потемневшие соски. Они как будто стали больше… Грудь как-то сразу, а сейчас вроде как и соски увеличились. Только живот по-прежнему плоский. Даже если попытаться выпятить. Кручусь так и сяк, ничего не получается разглядеть.

Ну, когда же?

Умом понимаю, что чем позже моя беременность станет заметной, тем лучше. Но чисто по-женски, уж очень хочется поскорее увидеть животик. Это ведь такое чудо! Как только позволяю себе думать о растущем внутри меня ребенке, обо всем плохом забываю и снова чувствую себя счастливой. Почти как в Польше… До встречи с Янушем.

Не знаю, как долго можно тянуть с визитом к врачу. Меня ничего не беспокоит, но вдруг есть какие-то нюансы… Даже спросить не у кого. Если бы не задержка, которую я изначально списывала на стресс, ничто не сподвигло бы сделать тест. До последнего была уверена, что цикл восстановится дома. А потом… Я шагала по аллее в парке и обдумывала условия, которые мне поставили в управлении, когда навстречу показалась, как говорится, глубоко беременная женщина. Одна секунда, и мой мозг захватила навязчивая, будто рой пчел, мысль. Сходу бросило в пот, и сердце расходилось, как сумасшедшее. Отцовский охранник даже забеспокоился, что мне внезапно сделалось плохо. Едва удалось избавиться от него, чтобы купить в ближайшей аптеке тест. Домой неслась на всех парах. Потом расстроилась, когда прочитала, что исследование лучше проводить утром. Я не могла ждать больше ни секунды! И хорошо, что не стала усмирять свое волнение… Тест сразу показал две полоски. Естественно, в первое мгновение пришла в ужас от того, насколько это усложняет мое и без того трудное положение. А потом… Я сошла с ума от счастья!

Именно известие о беременности помогло мне собраться и двигаться дальше. Действовать, руководствуясь интересами будущего ребенка. С той секунды, как я о нем узнала, он вышел на первое место.

— Я надеюсь, ты с положительным ответом, — скупую ухмылку Рязанцева скрадывают усы.

— В Польше вы послали людей, чтобы меня убить, — упираясь ладонями в стол, нависаю над ним. — Не говорите, что это было ошибкой. Мне нужны гарантии, что вы не избавитесь от меня, как только что-то пойдет не так.

— Нет, это не было ошибкой. Агент Януш Мельцаж передал сообщение, в котором говорилось, что ты раскрыла всю группу, а главный группы ничего не предпринимает, чтобы решить этот вопрос, что вместо этого укрывает тебя в Польше, — не разрывая зрительного контакта, спокойно отвечает якобы «отставной» подполковник. Именно потому и кабинет у него свой имеется, и табличка на нем с его инициалами. — И нет, никаких гарантий я тебе дать не могу.

— С какой стати мне тогда с вами сотрудничать?

— Ты же умная девочка, Катерина. У тебя выбора не осталось. Ты сюда летела, уже понимая это.

— Зачем тогда вы все выставляете так, словно я имею этот чертов выбор?!

— Для тебя. Психологически проще адаптироваться, принимая собственные решения.

— Чудесно, — выдыхаю с горькой усмешкой. — Просто прекрасно!

— Отца твоего так и так посадят. Посадят, Катерина, посадят, — поймав вспышку протеста, с нажимом заверяет Рязанцев. — И сволочь, за которую он тебя сосватал, не поможет. Тоже на крючке. В стране грядут большие перемены. Всех ваших поэтапно закроют. Мы можем обеспечить для твоего отца лучшие условия.

— Я думала, в вашу псарню не берут тех, у кого в родне судимости.

Дерзость и оскорбления не вызывают у подполковника никаких эмоций.

— Всегда есть исключения.

— Что я должна делать?

— Встретишься с этим женихом. Поиграем немножко. Говори, что согласна на замужество.

— А дальше?

— Дальше узнаешь. Привыкай работать поэтапно.

Уже у порога я, полагая, что хуже ситуация быть не может, оборачиваюсь и негромко спрашиваю:

— Что с Тарским? Он собирается возвращаться?

Рязанцев долго молчит. Просто смотрит на меня, и в какой-то момент начинает казаться, что он не собирается отвечать на мои вопросы.

— В данный момент у него есть работа в Европе.

Переведя дыхание, заставляю себя вернуться в реальность. Машинально совершаю ряд привычных процедур перед сном. Если бы еще так легко уснуть было… В постели воспоминания снова накрывают. Каждую ночь с ними сражаюсь. Только, кажется, это то, что невозможно пережить.

«Кать, Катенька, Катюша, дышишь?»

«Моя бы воля, никому бы не доверил. Ни Богу, ни черту…»

«Порядок, заяц…»

«Красивая девочка… Красивая Катенька… Красивая…»

«Не плачь. И жди меня…»

Он говорил, что красивее меня нет, что я пульс на запястье, что все внутри него заполнила, что ему принадлежу… В глубине души я, конечно, лелею мечты, что, невзирая на все, Тарский ко мне небезразличен… Ночами кажется, словно рядом он, и каждое воспоминание яркое, переполненное его скупыми и вместе с тем выразительными эмоциями. Приходит, как демон — я перестаю различать границы снов, реальности и воспоминаний. Хочется думать, что в эти мгновения и Таир думает обо мне, желая быть рядом.

Позволить себе эти фантазии могу лишь ночью. Днем больше не имею права полагаться на свои чувства и наивные домыслы. Днем я спящий вулкан.