39

Катерина

Практически всю дорогу сижу с закрытыми глазами. Со стороны, наверное, кажется, что расслабилась или даже уснула. На самом деле, попросту не хочу запоминать дорогу. Мне это ни к чему. То, что я еду к Тарскому, ничего не значит. Иногда люди идут на поводу у своей слабости. Я тоже имею на это право. Главное, не забывать, что это лишь физическое удовлетворение.

Труднее всего не оглядываться на парковке. Боюсь узнать район. Не говоря уже о точном расположении. Идем в тишине. Тарский, потому что привык молчать, а я, потому что сдерживаюсь. Но чем ближе мы подходим к черной глянцевой двери в конце просторного коридора, тем яснее я осознаю, что не смогу просто переспать с ним. Чувства вырываются, как ни блокирую их. От этого душу вновь разбивает страх.

Таир пропускает меня внутрь первой и закрывает за собой дверь. Дважды щелкает замок. Меня бросает в жар. Реально ощущаю, как спина мокнет. Не раздеваясь и не снимая обувь, прислоняюсь к стене.

— Это твоя квартира? — спрашиваю зачем-то.

— Моя.

— Для себя или для дела?

— Это важно? — делая шаг в сторону, становится напротив.

Смотрит в глаза. Разбирает на части, пытаясь понять, что лежит в основе этого вопроса. А я и сама не до конца понимаю. Мне ведь должно быть все равно.

— Просто интересно, почему я раньше тут не бывала.

— Наверное, потому что до Европы я не планировал тебя трахать.

— Исчерпывающий ответ, — стараюсь, чтобы голос звучал так же ровно, как у него.

— Думаю, да.

— А знаешь… — где-то в комнате раздражающе тикают часы. И выдох мой слышится бесяче громким. — Зря я приехала. Не подумала, — улыбаюсь. Мать вашу, сколько сил это отнимает! — Прости. Я пойду.

Делаю шаг в сторону, смыкаю пальцы на ключе, но провернуть его не удается. Тарский толкает меня к двери. Припечатывает своим телом к массивному деревянному полотну и застывает.

— Стой. Не двигайся, — грубоватую команду завершает хриплый выдох.

Жесткая щетина царапает щеку. Губы касаются шеи, после чего сильные руки стягивают с моих плеч пальто. Пару секунд спустя отшвыривают его куда-то в сторону, задирают свитер и находят пояс моих джинсов.

Натуральным образом задыхаюсь. В глазах на мгновение темнеет. Хватая ртом воздух, позволяю ему… Разрешаю себя раздевать прямо у проклятой двери. Все происходит в суматохе, очень быстро. Резко скрипит молния, и вот Таир уже сдергивает с меня штаны вместе с колготками и трусами.

Зажмуриваюсь, когда разворачивает к себе лицом.

— Открой глаза, — не просит. Как обычно, требует. — Катя?

Как только я их распахиваю, подхватывает меня на руки и несет вглубь квартиры. Да, это не вежливый визит… Все, что мне удается увидеть — потолок. Все, что почувствовать — колючее покрывало. Морщусь, когда Тарский, стягивая скатанные на лодыжках вещи, бесцеремонно протаскивает меня по нему. Спину и ягодицы жжет, будто от укусов муравьев.

— Ладно, ладно… — бормочу самой себе и широко раскрываю согнутые в коленях ноги.

Все правильно. Ничего личного.

— Твою мать…

Когда Таир нависает надо мной, замечаю, что на нем тоже больше нет одежды. Смотрит в глаза. Вжимает в жутко кусачий плед, от которого мне уже хочется чесаться. Он что, связал его из чьих-то волос?

— Катя, — ведет ладонью по щеке.

Слишком нежно прикасается. Слишком…

— Не надо так… — вцепляюсь пальцами в крепкое запястье, но Таир не дает отстранить.

— Как?

Мои глаза наполняются слезами. В груди зреет что-то непонятное. Тот самый вулкан… Вот-вот извержение произойдет. Ненавижу это.

Не понимаю, почему он еще не во мне. Чувствую ведь, насколько желает. Его тяжелый и горячий член трется между моих ног.

Пора начинать. И заканчивать.

— Мне нравится, когда ты причиняешь боль, — лгу ему. А лгу ли… — Будь грубым. Жестко хочу.

Слеза выкатывается и быстро стекает по виску в волосы.

— Нет, не хочешь. Сейчас не хочешь.

Я вздергиваю подбородок и перевожу взгляд на потолок, чтобы какое-то время не видеть его лицо. Громко выдыхаю. Гордей сжимает мой подбородок и мягко возвращает в предыдущее положение.

И снова эта пытка — глаза в глаза.

Затем трогает ладонями грудь. Едва не вою, настолько чувствительной она, оказывается, стала. Удовольствие прошивает тело, даже ступни дергаются. Низ живота наполняется ноющей тяжестью. Между ног снова мокро и горячо становится. И я уже дышу, как большая мохнатая собака в адски жаркий день.

— Твоя грудь… — замечает вдруг Тарский, а я замираю. — Забыл, какая она красивая.

Облегчение быстро трансформируется в злость.

— Я здесь не для того, чтобы ты меня разглядывал, — сердито выпаливаю.

Не прекращая ласкать ладонями, прижимается лицом к моему лицу. До боли давит лбом в переносицу. Думает, меня это сломает? Да хоть череп мне раскрои.

Только и я забываю. Забываю, что Таир чрезвычайно хорошо меня знает. И как пробить броню, осведомлен лучше, чем я сама.

— Дурилка ты… Красивая… — и целует, срывая стоны и дрожащие выдохи.

Не собиралась сама его трогать. Верила, что выдержу все на механике, но не могу. В меня проникает его вкус, его тепло, его запах… И я жадно хватаю все, что можно. Сама лезу к нему руками. Оглаживаю мускулистые плечи, тяну ближе к себе, вынуждая вжаться всем весом. Черт с ним, с изуверским покрывалом… Тарский толкается в мой рот языком — охотно облизываю и посасываю, пока его слюны в моем рту не становится больше, чем моей собственной.

Он ведь сходу меня пьянит. Так, что голова кружится и в ушах возникает звон. Кровь по венам бешеными потоками несется, раскаляя и утяжеляя тело.

Когда Таир приподнимается, чтобы толкнуть мои колени выше и придвинуть член к промежности, лихорадочно ищу его глаза. Он уже смотрит мне в лицо. Смотрит и давит во влагалище разбухшей головкой.

— Ты моя.

Сильным и плавным ударом загоняет в меня член. Я дергаюсь. Из губ срывается крик безмерного удовольствия. Спрятав на мощной груди лицо, руками и ногами в него вцепляюсь. По-своему пытаюсь обездвижить, потому что сейчас не переживу взрыва чувств. Украдкой слезы роняю. Тарский, конечно же, понимает, поэтому не спешит двигаться. Постепенно начинает, чутко улавливая, когда я к этому оказываюсь готовой.

И я обо всем забываю. Отдаюсь, как раньше. Всем своим существом — душой и телом. Чем жестче он двигается, тем сильнее мое удовольствие. Оно накаляет мое тело, заставляет меня дрожать и извиваться. Громко и бесстыдно стонать, что-то требовать. Не могу я молчать. Голова превращается в кипящий котелок. По венам, словно по проводам, несется электричество. Искрит и трещит. В самых чувствительных местах вызывает короткие замыкания.

Я деру ногтями его шею и плечи. Кусаю и всасываю плотную солоноватую кожу.

— Пожалуйста… Пожалуйста… Таи-и-и-и-р-р…

Тот самый вулкан…. Все мои чувства… Они вырываются и, вступая в химическую реакцию между собой, вызывают в моем теле атомный взрыв. Размазывает так, что я не чувствую, когда темп Тарского меняется, становясь отрывистым и частым. Прихожу в себя, когда он кусает меня за ухо и так громко в него стонет, что я не меньше, чем на минуту, глохну.

Раньше я больше всего любила эти финальные ноты и последующее ленивое восстановление. Счастливый стук сердца. Сытые поцелуи. Нежные объятия. Сейчас же… пытаюсь сразу же выбраться из-под Гордея.

— Все, — выдыхаю. — Все. Отпусти.

— Прекрати эту бомбежку, Катя. Хватит, — он так сильно понижает голос, почти шепчет, а у меня от этих интонаций как всегда ломается воля. И так слабая после оргазма, а он еще… Практически готова умолять меня любить. Все в груди дрожит и стонет. Но то, что Тарский делает дальше… — Выходи за меня.

Мою грудь разрывает. Сердце, легкие, кости, душа — все в фарш. Горячий ком толкается в горло, и я понимаю, что все — сейчас разрыдаюсь.

— Мне нужно в туалет, — крайне спокойно сообщаю ему.

На короткое мгновение даже удается в лицо взглянуть. Пусть знает, что мне на его предложение по барабану. Ни капельки не трогает.

— Ладно. Пойдем.

У меня не находится слов, когда Тарский встает и поднимает меня на руки. Когда ставит в ванной на ноги, жду, что уберется и оставит меня на какое-то время. Но он не собирается выходить. А меня уже последние силы покидают. Успеваю лишь закрыть ладонями лицо и отвернуться. Хотела бы сделать это тихо… Но нет же, столько всего в груди скопилось, а сейчас вырывается с громкими рваными всхлипами. Еще и чертов Таир обхватывает сзади руками.

— Думаешь, мне тогда сердце не разорвало? В кровь! И сейчас каждый раз, как тебя увижу — месиво в груди.

— Не надо! Не говори… — мой плач уже походит на вой.

А он все продолжает.

— Не могу я без тебя, Катенька. Пойми ты это, мать твою, наконец!

Резко разворачивая, вновь притискивает к себе.

— Не хочу… Ничего не должна понимать… — горячо выдыхаю ему в грудь. — Не обязана…

— Покричи, покричи, — монотонно шепчет, продолжая обнимать. — Все, что думаешь, что беспокоит — как есть говори. Плачь, легче будет.

— Я не плачу… Еще я из-за тебя не плакала…

Детский сад. До икоты ведь рыдаю. А он обнимает и гладит, забирая большую часть боли и наполняя вместо нее своим теплом. Едва затихаю, в душ заводит. Второй раз до исступления доводит. Знаю, что ему сложно насытиться. Мне тоже хочется продлить момент близости. Тяжело отказывать своему телу, своим привычкам… Таир научил давать ему максимум. Хотеть этого, упиваться каждой секундой. Конечно же, это не механика. Наслаждение гораздо глубже. И как ты ни старайся, задевает самые тонкие струны.

После душа не могу заставить свое тело двигаться. Тарский ложится, выключает свет, а я все твержу, что ухожу. На деле же сижу на углу кровати, рядом с принесенными из прихожей вещами. Долго сижу, совсем как тогда, в Польше.

— Останься. На рассвете отвезу тебя, — вот теперь просит. Больше не требует. Мало душу мне порвал, гад… Молчу. Но одеваться все так же не спешу. В какой-то момент оборачиваюсь. Он смотрит так, что внутри меня какие-то крючки сердце поддевают и снова тянут его наружу.

Зажмуриваюсь и… бросаюсь к нему.

— Обнимешь меня? Крепко обними, — шепчу, забираясь к нему под одеяло. — Только ничего не говори. Ничего! Просто обнимай.

— Обнимаю, — тяжело выдыхает. — Обнимаю, Катенька.