Эпилог
Катерина
— Мамушю, мамушю, — тоненьким звоночком прорывается в сон голос младшего сына. — Мамушю…
— Цо ше стало, Тобиаш[13]? — отзываюсь, с трудом разлепляя веки.
При виде заплаканного личика малыша сонливость вмиг улетучивается. Организм мобилизует резервные силы, задвигая усталость на задний план.
— Хэй, — сажусь и поднимаю сына на руки. — Ну, цо ше стало, кохане?
— Хце погласкач песка, але он цалы час учека[14], — выдает малыш, а я, не скрывая облегчения, выдыхаю.
— Тшеба мечь черпливошьчь, Тоби[15], — напоминаю, поглаживая крепкие плечики.
— Вем, — поджимает сын губы. И после небольшой паузы признает, словно поражение: — Тата тэж то муви[16].
Терпение… Похоже, все наши дети обделены этой добродетелью. Поэтому нашему папе приходится свое исключительное терпение взращивать, чтобы хватило на нас всех.
— И где сейчас папа? — продолжаю на польском.
За годы жизни в Польше свыклась с языком и со своим статусом. Даже в полубессознательном состоянии изъясняться буду лишь на польском. Наши дети не владеют русским. И вряд ли когда-либо узнают о своих корнях. Но с этим я давно смирилась. Не это важно. Самое главное, что мы вместе и в безопасности.
— В кухне. С Кубой и Алисией.
— Погоди минуту, — со всей серьезностью обращаюсь к четырехлетнему сыну. По тону он должен понять, что это важно. — Никуда не уходи сам, — опускаю его на кровать. — Я умоюсь, почищу зубы, и пойдем к ним.
— Хорошо. Может, мне удастся поймать Рэя.
— О, нет, не стоит сейчас, — останавливаю малыша, когда он уже намеревается в поисках щенка забраться под кровать. — Ты напугаешь Рэя, и потом еще труднее будет добиться его доверия. Лучше давай так: я выйду, и отнесем его к маме. Он боится без нее, помнишь?
— Потому что он еще маленький?
— Именно.
— Ладно. Я жду!
По интонации понимаю, что мне следует поторопиться. Управляюсь быстро, однако Ронда, наша любимая восьмилетняя хаски, оказывается еще проворнее меня. Когда я выхожу из ванной, она уже уносит своего «украденного ребенка».
— Как Ронда поняла, что Рэй здесь? — удивляется Тобиаш, а я смеюсь.
— Потому что мама всегда чувствует.
Спустившись на первый этаж, двигаюсь не столько на ориентир, который дал мне Тоби, сколько на шум. Из кухни доносится увлеченная тарабарщина старшего сына. Алисия еще не умеет говорить, поэтому поддерживает любые разговоры набором громких звуков, которые успела освоить к своим неполным восьми месяцам. Реплики Гордея, которого я практически десять лет, даже в порыве страсти, называю исключительно Владеком, звучат, как всегда, значительно реже, спокойнее и весомее.
Улыбка расползается на моем лице задолго до того, как я вхожу в нашу большую светлую кухню. Все потому, что в груди сходу разливается тепло, а сердце переполняется любовью.
Тарский, придерживая одной рукой Алисию, ловко орудует лопаткой у плиты и при этом обсуждает что-то с Кубой. Последнему в сентябре исполнится девять, все чаще он поднимает серьезные темы. Порой приходится задумываться над ответом.
— Почему бабушка с дедушкой так редко к нам приезжают? — ловлю один из вопросов Кубы.
— Ты же знаешь, сын, что у них круглый год наплыв туристов, — спокойно отзывается Гордей.
— Тогда почему мы к ним никогда не ездим? Мы же можем. Я хочу в Австрию.
— Зимой встретимся с ними в Альпах, — так же невозмутимо продолжает Тарский. — Все уже оговорено и спланировано.
— А раньше никак? — Куба таким раскладом явно разочарован.
Не только слышу по голосу, но и вижу по лицу.
— Раньше никак, сын.
— М-м-м, — иду мужу на выручку. — И чем это так вкусно пахнет?
Оборачиваясь, тот на мгновение застывает, прослеживая наше с Тоби приближение.
— Разбудил? — не ругает, но смотрит на младшего сына с укором.
— Сорри, — отзывается тот пристыжено. — Я вообще случайно… — выкручивается, а я смеюсь.
— Не слышала, когда ты уходил, — быстро меняю тему, переключая внимание Гордея на себя. — Алисия плакала?
— Часов в шесть проснулась. Мы успели прогуляться к морю.
Тоби соскакивает на пол и, как ему кажется, незаметно подбирается к тарелке с блинчиками. Я же целую Кубу, Алисию и, наконец, Таира. Прижимая ладонь к его плечу, на миг задерживаюсь. Когда взглядами встречаемся, без фраз обмен происходит. Тысячи слов передаем, которые в удобное время мы, конечно же, не стесняемся озвучивать. Но при детях только так — глаза в глаза, с оттяжкой дыхания и мирового времени.
— Зато я раньше Кубы проснулся! — выкрикивает Тобиаш, уплетая блинчик.
— Неправда, — протестует старший сын. — Ты дрых, когда я уходил.
— А вот и правда! Я притворялся!
— А ну, ша, — строго окликает их Гордей. На его голос реагируют все, даже Алисия и забежавшая в поисках вкусняшек Ронда. Дочь быстрее остальных сдается. Пару секунд спустя продолжает по-своему лепетать. К счастью, мы уже привыкли к этому бесконечному звуковому сопровождению. Да и, по правде, с тех пор как родился Куба, у нас не было ни одного тихого дня. — Мойте руки и за стол.
Мальчики один перед другим бросаются к раковине, а я забираю у мужа дочь.
— Как хорошо, что сегодня суббота, — смеюсь я.
Выходные мы всегда проводим вместе. В будни же я остаюсь с детьми одна. По крайней мере, в июле и в августе. У старшего сына каникулы, а младшего совесть не позволяет выпихнуть в сад. Вот и возимся дни напролет. Спасает лишь то, что уборкой и готовкой занимается приходящая работница. Но выходных я все равно жду с нетерпением. Мало мне Тарского вечерами и ночами. Хочу его на сорок восемь часов.
Усадив Алисию в стульчик для кормления, провожаю взглядом рассаживающихся по своим местам сыновей и возвращаюсь к Гордею. Обнимая со спины, прижимаюсь к его сильному телу.
— Надеюсь, тебе не хочется открутить время на десять лет назад и, сделав иной выбор, остаться свободным крутым агентом, — шутливо шепчу, пытаясь ущипнуть за каменный пресс. — Мотался бы сейчас по Европе и горя не знал.
— Глупости не говори, — одергивает тем же строгим голосом, который использовал с детьми. Ловит мою ладонь уже на паху и слегка сжимает пальцы. — И не дразни меня.
— Хоть подразню, — смеюсь и кусаю его за лопатку. — День сегодня будет сумасшедшим, — оглядываюсь на перешептывающихся за столом детей. Этот их шепот с каждой секундой становится громче и выразительнее. Вот-вот вновь возьмутся спорить. — Не уверена, что к вечеру сохраню возможность дышать. А если еще и ночку Алисия нам устроит «зубную», то я сдаюсь.
Закончив накладывать омлет по тарелкам, поворачивается.
— Я тебе сдамся, — сжимает пальцами мой подбородок и оставляет на губах короткий и звонкий поцелуй. Дети за спиной хихикают. — Справимся.
— Спасибо, у меня сразу сил прибавилось, — заявляю полусерьезным тоном. — Хотя, кажется, ты их, — киваю на смеющуюся ребятню, — и рожал за меня.
— Так и было, — хмыкает Гордей и снова крепче сжимает меня.
— Ну, правда, — восклицаю на эмоциях. — Я ничего не помню!
Муж больше ничего не говорит. Просто целует, успевая задеть языком кончик моего языка. Вроде как быстро все это происходит, буквально мимолетно, но так жадно и властно, что у меня сбивается дыхание, и пробегает по телу дрожь.
— Все, — незаметно шлепает меня по заднице. Теперь я понимаю, зачем нам на самом деле закрытая барная стойка посередине кухни. — За стол, заяц.
Совместные трапезы у нас, как и все прочее совместное времяпровождение, проходят шумно и весело. Порой дети что-то вытворяют в самый неподходящий момент, и смех разбирает, к примеру, когда рот занят чаем. Пока я делаю попытки проглотить его, Гордей пытается оставаться серьезным. Лишь брови вздергивает и губы втягивает.
После завтрака мы выходим на задний двор и направляемся к морю. Гордей несет Алисию и сумку с предметами первой необходимости, а я — плед. Мальчишки, забегая наперед, на ходу раздеваются. Качая головой, вовсю улыбаюсь.
Расстелив плед, забираю малышку и усаживаюсь лицом к воде. А муж входит за мальчишками в море. Знаю, что плавать будут долго. Мы с Алисией успеем заскучать. Хорошо, что дочка становится старше, и ее уже можно заинтересовать играми в песке. Главное, следить, чтобы не наелась. С мальчиками таких проблем не возникало, а эта мартышка все в рот тянет — землю, песок, разных букашек, собачий корм… Нужен глаз да глаз, чтобы вовремя пресечь нелегальный прикорм.
— Салют красавицам!
Первой реакцией на русскую речь является дрожь и стремительно ускорившееся сердцебиение. Обернувшись к Федору, даже выразить своего возмущения не могу.
— Она же еще не понимает? — оправдывается он.
Вроде не понимает, но нехарактерно застыла и внимает незнакомому языку.
— Прекрати, — шепотом ругаю деверя. И не сдержавшись, поддеваю: — Десять лет прошло, но твой русский по-прежнему ужасен.
— Чудо, что я его вообще не забыл.
За смехом не замечаем, как мальчишки выходят из моря. Хорошо, что они вовремя включают эмоции и с привычным ором несутся к нам, пока Гордей делает финальный заплыв. Любуюсь размашистыми и сильными гребками, которые он совершает, стремительно отдаляясь от берега.
— Привет, дядя, — налетают на Федора мальчишки. — Ты один? А где Франек? Тетя Ола?
— Скоро подъедут, — поясняет тот. — Они заезжали с утра к бабушке, а я мотался в офис.
— Супер! Будем играть в приставку? — захлебываясь эмоциями, тараторит Куба. — Ты же позволишь, мам?
— Только недолго, — выдыхаю я, перехватывая мимоходом руку Алисии с пригоршней песка. Личико дочки тотчас обиженно морщится, и вскоре нас оглушает громкий плач.
Спасает ситуацию, как всегда, Гордей. Выйдя из воды, не успевает отдышаться. Только поздоровавшись с братом, подхватывает дочку на руки.
— Что за крики, принцесса? Ты что, голодная? Ты не голодная.
Не знаю, как много способны дети понимать в этом возрасте, но, как ни удивительно, Алисия всегда внимает, что бы Тарский ни говорил. Мне кажется, она вслушивается именно в интонации. Очевидно, что они ее успокаивают. Я так не умею. А Гордею без проколов каждый раз удается этот трюк. Дочка затихает и следит глазами-пуговками за тем, как двигаются его губы. Если он делает паузу, она трогает пальчиками его лицо и издает какие-то мягкие мурчащие звуки, будто требует продолжать.
С приездом Фединой семьи мы с мужем внезапно оказываемся наедине. Мальчишек они забирают, а Алисия, вытребовав все-таки докорм, засыпает у Тарского на руках. Такая она маленькая в сравнении с ним, попросту крошечная. Спит, причмокивая губками. Внушительный бицепс отца в объеме превосходит обхват ее животика. Уже сейчас в миниатюрных чертах Алисии угадывается поразительное сходство с Гордеем. Думаю, со временем это будет становиться лишь более очевидным.
Муж обнимает меня свободной рукой, и я охотно опираюсь на его плечо. Выворачивая голову, с улыбкой заглядываю в глаза.
— Не верится, что эта тишина реальна, — шепчу, подставляя губы. Тарский тут же прижимается ко мне ртом. — Все время кажется, что из ниоткуда выпрыгнет кто-то из детей и завопит так, что сердце лопнет.
— Пусть вопят, — отзывается муж с усмешкой. — На то и детство, чтобы всю дурь выдать.
— Да, наверное… — сегодня мне не хочется вспоминать свое. Поэтому я притихаю, вслушиваясь в умиротворяющий шум волн. — Ты счастлив? Мне порой кажется, что наш обмен не равнозначен. Я недодаю, — выдыхаю то, что действительно беспокоит.
— Ошибаешься, Катенька[17], — тихо проговаривает Таир. — Ты очень много отдала. Отказалась от своей земли, от родного языка. Чтобы иметь возможность просто ждать меня дома, пережила то, что не каждый мужик выдержит, — такой глубиной наполняет сказанное, невозможно не проникнуться. С годами ведь все забывается. И не видится ничего подвигом. Но вот Тарский все это произносит, и воспоминания накрывают нас обоих с головой. Кружат, словно ветром подхваченные. — Я уж молчу о том, какой прорыв ты совершила, смирившись с моими погонами, — решает, вероятно, разбавить ситуацию юмором.
Я громко охаю, а потом, извернувшись, осторожно обнимаю обеими руками за шею и приникаю к крепкому плечу.
— Ради тебя я все на свете выдержу, — выдыхаю с жаром. — Все на свете.
Таир
— Уснула? — изумленно шепчет вышедшая из ванной Катя. По ее же словам, не меньше двух часов «билась» над Алисией, чтобы уложить ее спать. А время ведь за полночь перевалило, когда я вернулся. В будни, к сожалению, такое случается нередко. Подхватив дочку, отправил жену в душ. — Ну, не верю… — склонившись над кроваткой, задерживает выдох. — Черт возьми! Признайся все же, каким методикам тебя обучали? — шпарит тем же шепотом, но крайне эмоционально.
— Иди сюда, — тяну к двери. Улыбаюсь, наверное. Нет надобности за этим следить. Счастлив, и не гнушаюсь это проявлять. — Третий ребенок, а ты еще удивляешься, Катенька? — едва замок щелкает, сгребаю жену в охапку.
Взвизгнув, она смеется. Пока не очерчиваю свои намерения, бросая на кровать и нависая сверху.
— Катя, Катерина, Катенька…
Как в той самой песне — в омут с головою. С ней же в эту пучину. До жжения в груди и дрожи в мышцах. Потом обратно тащу. Баланс за двоих держу. Катя в остальном много отдает. Наполняет духовно. Вот, что я без зазрения совести десять лет подряд жадно беру.
Лукавая улыбка, огонь в глазах… С каждым годом только краше царевна становится. До сих пор как взглянет, дух перехватывает. А если руками прикасается — как сейчас, по шее на затылок скользит — лаской такой окутывает, тело будто эфирным становится.
— Осторожно. Я люблю тебя, — выговариваю тихо. Кажется, что и дыхание стынет. Только сердце гулко стучит, выбивая четкий, будто механический, ритм.
Не разрывая зрительный контакт, практически касаюсь лбом Катиного лба.
— Я тебя тоже. Очень-очень!
Едва выговаривает, целую. Проникая в теплую и сладкую влагу рта языком, тяну с плеч халат. Ладонями по рукам вниз веду и непроизвольно нащупываю старый шрам.
— Помнишь? — отрываясь, снова смотрю в глаза.
Хочу, чтобы заверила, что не держит тот ужас в памяти. Но Катя идет иным путем:
— Помню, как впервые увидела тебя — сразу влюбилась. Не поняла тогда. Долго не знала, а ты знал. Чувствовал, правда? — шепчет все быстрее. Я втягиваю и поджимаю губы. Глубоко вдыхаю и киваю. — Помню, как ты впервые меня поцеловал — эмоции потрясли. Помню, что делал всегда все, чтобы спасти меня. А шрамы… Шрамы — это ерунда. Главное, что? Я цвету, Таи-и-и-р-р…
Слишком долго не называла так. Пробивает, как раньше, будто электричеством. Не скрыть эту дрожь по телу.
— Цветешь, Катенька.
— Для тебя цвету, — улыбаясь, обхватывает ладонями мое лицо. — Крепко связаны? — не первый раз спрашивает.
И у меня есть ответ для нее.
— Крепче просто не бывает, — заверяю, прежде чем снова приникнуть к губам и прикипеть к телу.
Соединившись, вобрать максимум ее тепла и нежности. Завтра утром вновь будут «погоны», непробиваемая броня и несгибаемая воля. А сегодня я всего лишь мужчина, который нуждается в ласке любимой женщины.
Милой. Родной. Единственной.
Моей. На веки вечные. Не бумаги и не люди, сам бог тому свидетель. Никто не оспорит. Потому что негде. Нет таких инстанций.
Она моя. И этим все границы подведены.