Глава 14. Пошинковать

ЯНА

Дома я пользуюсь исключительно микроволновкой. Газовая плита под запретом. Но сейчас рядом, за барной стойкой, сидит Миша. Поэтому я смело включаю газ. И ставлю на него жаркое в маленьком казане, что заказал еще в обед папа.

— Девочки тебе телефон с лекциями передали.

Слышу стук телефона о поверхность стола.

— Телефон с лекциями? — озадаченно пытаюсь сообразить. — Устинова и Ким?

— Да.

— Ладно, спасибо им.

Как только на чужом телефоне что-то открыть или запустить, вот в чем вопрос. Попрошу кого-нибудь, в конце концов. Мишу того же, как поест.

Пробегаюсь пальцами по столу, забираю телефон в карман.

— Миша, — отворачиваюсь, смущенно покусывая губы. — А… Шагалов?

— Что — Шагалов? — недовольно.

— Не спрашивал про меня?

— Нет. А спросил бы, я не ответил.

Нет, значит. В груди становится пусто и неприятно.

«Звонил, наверное, а я недоступна. А про Мишу он же не знает…» — пытаюсь найти оправдание и успокоить это гадкое ощущение оборванности происходящего на середине и неизвестности.

— И вообще!.. — по тону чувствую: будет очередное «отпевание» моего поцелуя с Добби.

— Стоп. Спасибо за ответ. Мнений на этот счет я достаточно выслушала! — обрываю я его.

— Яныч, не гони. Не твой же коленкор.

— Миша, а давай я тебе подружек выбирать буду, м? А то мне ни одна не нравится.

— Так ты ни одной и не знаешь! — хмыкает он.

— Вот! — поднимаю я многозначительно палец в верх. — И ты знать не должен с кем я тусуюсь. Но если уж так вышло, что папа тебя ангажировал следить за мной, держи свое мнение при себе.

— Не следить, а защищать.

— Шагалов вроде как не угрожает.

— Да он тебя чуть на дороге не угробил! — возмущенно. — Про остальное вообще молчу.

— Ой, все! — неожиданно для себя бросаю фразочку Макса с его интонацией. — Сама разберусь с кем общаться.

Молчит.

— Чай поставить?

— Нет. Рубит что-то, устал. Поем и спать.

Сосредоточенно кладу ему в чашку жаркое, пытаясь не пронести мимо. Ставлю перед ним.

— Хлеб я сам, давай…

— Да нарезка там, Миш, — с досадой вздыхаю я. — Хотя, я и без глаз могу его хоть саблей пошинковать.

Но в самом начале моей слепоты, я пару раз прилично поранилась ножом. И все до сих пор паранойят.

— Оксана не звонила?

— Звонила, наверное. Только полковник мне телефон до сих пор не вернул.

— Не помирятся? На фоне твоей проблемы.

Мама ушла, когда я еще видела. Остаться с отцом был мой выбор. И одновременно — его отсутствие. Меня сразу же отправили в британскую школу. Папа категорически не выносит, когда до меня доходят какие-то их личные проблемы. Вот и на время развода, меня «удалили». Но по оговоркам, знаю, что было жестко.

Не помирятся, нет.

— Неа, — качаю головой. — Отец предателей не прощает.

— Ты тоже считаешь, что Оксана предатель?

Мама о Мише заботилась. Он ее уважает. Его родители из глубинки, и не очень благополучные. Я не видела их никогда. В четырнадцать отец забрал его к нам, под свое крыло, поставив маму перед фактом. Она сразу же приняла Мишу.

— Нет, я ее понимаю. Жизнь в военном городке под вечной охраной, без права на личную историю не предел мечтаний для красивой умной женщины. Но и его понимаю! Такая служба. Рядом должно быть послушное приложение, а не самостоятельная единица.

— А ты?

— А я-то что? Я уже взрослая. От папы мне не уйти. Я же все равно останусь его слабым звеном. Бывших дочерей не бывает. Да и не хочу я от него уходить. Поэтому, живем дальше! Все, слава богу, живы и кроме меня — здоровы.

— В школу то отпустил?

— Отпустит. Приятного аппетита. Ты у нас сегодня?

— Ага.

— Пойду я, книжку слушать.

Проходя мимо него, выставляю ладонь. Прикасается своей.

Здесь я знаю все до сантиметра и двигаюсь свободно. Все знают, что переставлять с места на место ничего нельзя.

Поднимаюсь по лестнице вверх, ступни тонут в густом ворсе мягкого ковролина.

Захожу в комнату. И что-то маленькой пчелкой вжикает на подсознании, словно несостыковка. Но слишком незначительно, чтобы я сконцентрировалась на этом.

Останавливаюсь, вспоминая куда положила пульт от плазмы.

Возле подушки, точно. Придерживаясь одной рукой за стену, поднимаю пульт. В голове рисуется комната. Ловлю себя на том, что стала забывать цвета. Картинка, увы, сереет и выцветает. А иногда цвета меняются или принимают в моем воображении какой-то неестественный вид, и я долго вспоминая, какого цвета был предмет.

Прорисовываю в деталях комнату, для профилактики памяти.

Вот здесь моя шашка должна быть.

Снимаю ее со стены.

Занималась с семи лет. А потом… Все. Отец запретил. Хоть она и не заточена, но папа боится, что при фланкеровке я могу ударить лезвием себе по лицу, шее или кисти. И травмироваться. Почти килограмм стали все-таки.

Шашка ощущается в руках приятной тяжестью и знакомой формой. Перехватываю за рукоять, балансируя.

Я делаю это иногда, когда отца нет дома. Чтобы не потерять навык.

Отхожу на середину комнаты.

Размахивая шашкой прокручиваю ее вокруг кисти. Рисую восьмерку и запускаю шашку по кругу, перехватывая за спиной левой рукой. Рисую пируэт левой, делая шаг вперед.

Скрип…

Застываю.

Я знаю этот звук. Так звучит мое кресло, если сидя на нем откатиться назад. А если оно пустое — то не скрипит. И тут же возвращается та самая пчелка, что прожужжала на входе в комнату. Потому что дверь я оставляла открытой, а сейчас она была закрыта.

Медленно вращая кистью шашку между собой и отъехавшим креслом, слушаю оглушающее биение своего сердца.

Здесь кто-то есть. Теперь я очень явно чувствую присутствие. Мое громкое дыхание мешает мне слушать.

— Миша! — рявкаю я, вытягивая вперед шашку.

Ощущаю, как все приходит в движение. Меня обдувает порывом воздуха. С рычанием рублю шашкой наотмашь перед собой.

Но мою руку жестко блокируют в запястье и локте.

— Тихо, не ори! — шепот в ухо.

Ноздри ловят знакомый запах. Руки исчезают. От шока шашка вываливается из моей вспотевшей кисти, с грохотом падая на ковер.

— Ян?! — с лестницы.

Как это может быть?! Стою как истукан.

— Яна? — заходит Миша. — Ты чего кричала?

— Аа… — сглатываю ком в горле. — Я это…

Господи, неужели Добби?! Как он это сделал?! Чокнутый придурок!

— Шашка упала… Неудачно… Напугалась я, — несу какую-то несуразную чушь.

— Ты нахрена ее трогаешь, а? — рассерженно.

Присаживаюсь, поднимаю. Разворачиваюсь к Мише лицом.

Здесь есть только одно место где можно быстро спрятаться. За торцом шкафа. И чтобы Миша не прошел в комнату глубже. Иду сама к нему навстречу. Протягиваю шашку рукоятью вперед. Забирает из моих рук.

— Фланкировку хотела вспомнить.

— Повязки снимут, вспомнишь. Дуреха…

Слышу, как уходит, дверь закрывается. Приглушенные шаги по лестницы отдаляются.

Разворачиваюсь, и дойдя до торца шкафа, упираю руки в бока.

— Шагалов! У тебя кукушка совсем сбита?!

— Привет, Албанцева, — истерично хихикает этот неадекватный. — Я соскучился.

МАКС

— Мышь, ты крутая! — качаю я в восхищении головой. — Я впечатлился.

— Как ты это сделал, неадекватный?

— Ты чего тут с саблями этими творила?!

— Шашки это. Как ты прошел сюда?!

— Это не так интересно, как вот это вот твое… - пытаюсь подобрать слово.

— Фланкировка это! А если бы ты очередь по заднице выхватил, интересней бы было?!

— Да, ладно! Кому я нужен?

— Или лезвием по голове своей глупой!

— Не рычи, Мышка. Я ж не думал, что ты в охраняемом замке живешь! Случайно вышло. Телефон почему отключен?

— Папа забрал. Макс…

Проводит рукой по распущенным волосам, откидывая их с лица назад.

Морщится недовольно прикоснувшись к накладкам. Потом к белой просвечивающей майке, пряча слишком откровенный видок. Закусив губу, отворачивается. Да ладно… я уже все оценил!

Делаю шаг ближе. Отвожу с плеча пелену волос. Прижимаюсь к плечу губами.

— Ты нереальная…

— Ты тоже нереальный. Нереальный идиот.

— Тоже мне — новость! — целую в шею.

Зарываюсь носом в волосы, за ушком. Громко и жадно вдыхаю.

— А ты подумал, как ты отсюда выйдешь?

— Неа. Давай через пару часов будем думать? Нас прервали на самом интересном месте.

Кладу руки на плечи, медленно разворачиваю.

— Подожди, — скидывает, ведя плечом. — Я очки надену.

— Зачем?

— Мне так некомфортно.

— Почему?

В груди щемит от того, что она обламывается рядом со мной. Меня накрывает возмущением. Оно не к ней относится. А вообще…

Настойчивее разворачиваю.

— Из-за них? — глажу по виску, касаясь накладки.

— Ладно, дай очки, они на столе где-то. И будем думать, как тебя вывести! — чрезмерно деловито пытается съехать с вопроса, очевидно пряча неловкость.

В порыве, обнимаю ее, прижимаюсь губами к переносице.

Дергается. Сжимаю крепче.

Подхватываю под ягодицы, поднимаю.

С писком хватается за мои плечи, каскад белых, офигенно пахнущих волос накрывает нас сверху.

— Не пищи, Мышка! — шепчу я, кайфуя от порхающих ощущений в груди. — Иначе «Тепленький» спалит нас и приключение закончится. А мы еще все положенные шалости не нашалили.

— Его Миша зовут, — улыбается.

— Да мне похрен, как его зовут! — рычу я. — Где мой поцелуй?

Задираю лицо выше.

Обхватывая ладонями за скулы, она прикасается к моим губам своими. Но как только с жадным стоном пытаюсь углубить поцелуй, отстраняется.

— Эй!

Испуганно вдохнув, зажимает мой рот ладонью.

— Миш, подожди, я переодеваюсь! — громко и нервно.

— Окей, — прямо за дверью.

Как я не услышал?!

Исчезаю опять за шкафом. Да, достал уже! Цербер. Спи, иди!

— А ты чего хотел-то? — растерянно разглаживает на себе задравшуюся маечку. Сдергивает с кровати теплый длинный халат и быстро облачается. Вижу это все в отражении на плазме.

— А я ж тебе флешку с музыкой записал.

— А! Спасибо, — открывает, вставая в дверях.

— Вставить в плазму?

— Нет, я сама могу.

— А ты чего такая? — подозрительно.

— Какая? — настороженно.

— Взорванная.

— А я… отжималась.

Закатываю глаза, молча покатываясь от смеха. «Отжиматься» Вообще-то положено мне, Мышка. Если по канону. Но девочки сверху тоже охрененно!

— Ян, хватит. Тебе же нельзя, забыла? Никакой нагрузки.

Вообще-вообще никакой?! Совсем-совсем?! Старадальчески вбиваюсь затылком в стену.

Пока она отмазывается, тихо пробираюсь на ее кровать, пытаясь не попасть в поле зрения этого Миши. Не такая огромная как у меня, скорее полуторка. Встаю на колени, лицом к ней.

Наконец-то закрывает дверь.

— Макс?.. — шепотом.

Молчу. Выставляет свои ладони, с чуть подрагивающими пальчиками, словно мониторя ими комнату.

— Ты где?

И, словно чувствуя меня, разворачивается к кровати лицом.

Ааа! Офигеть!

Замирает.

Я подношу свою ладонь к ее. Но не касаюсь. Кожа пульсирует и покалывает, немеет! Наши ладони как магниты. Нужно прикладывать усилие, чтобы не слиплись.

Яна улыбается.

На меня накатывает блаженством и эйфорией. Тело сходит с ума, желая развивать это ощущение, требуя большей близости!

Пропускаю свои пальцы между ее. Сжимаю наши руки в замок.

— Янка… — шепчу я, голос срывается на хрипотцу.

Наши губы наконец-то встречаются!

Я так задыхаюсь от переизбытка эмоций, что не могу ее толком целовать. Как теленок тыкаюсь в нее носом и улыбаюсь.

Изнутри рвется что-то… Сладкое, горячее, невыносимое, удушающее, как ветер бьющий в лицо на большой скорости, и капельку болючее!

— Я люблю тебя… — беззвучно двигаются мои губы, касаясь ее губ.

И сам охреневаю от этого!

— Что?

Качаю отрицательно головой, прижимаясь к ее лбу своим.

— Ничего…

Ты чего, Максимка? Совсем поплыл без весел? За такие слова отвечать надо. А то как-то стремно — ляпнуть такое на эмоциях, а потом съехать.

Падаю назад на спину. Прислушиваюсь к себе. Внутри буря!

«Потом скажешь, если не отпустит», — договариваюсь с собой.

Яна садится рядом. Я добираюсь до ее кисти. Сжимаю. Присаживаюсь за спиной и молча разбираю пальцами ее пряди. Плету косу, периодически целуя то в шею, то в плечо.

Нам комфортно молчать.

Не надо шутить, «остроумить», скабрезничать и заигрывать. И так кайфово.

— Ладно, Шагалов. Теперь — исповедь! Рассказывай.

— Да просто все. Я с… кстати, Миша этот тебе кто?

— Двоюродный брат.

— М. Нормально, — соглашаюсь я с такой расстановкой. — Короче, я с ним приехал. В его тачке. Он не видел, что я подсел. Также и уеду.

— И больше никогда такого фокуса не выкинешь. Охрана шуток не понимает. И возраста твоего не спросит. Поломают сначала. Потом будут разбираться. Ты знаешь, что во время захвата, они часто ломают кости в плечевом суставе? А ты же — кикер. Это сразу убьет тебя как спортсмена. А не сломают быстро, еще хуже, пулей притормозят. Ясно?

— Да, ясно… ясно…

Отодвигаясь, укладываю ее на спину. Головой к себе на колени.

Едва касаясь обвожу ее глаза вокруг накладок.

— Это навсегда или временно?

— Это важно?

— Конечно! А то так и будешь считать меня некрасивым мальчиком.

Мы тихо смеемся.

— Я не знаю, Макс. Никто не знает.

— А что нужно сделать?

— Все, что можно, уже сделано. Дальше — только ждать.

— Черт… — усмехаюсь. — Надеюсь, это будет не слишком скоро.

— Почему?

— Ну, а вдруг я тебе не зайду внешне. А если ты уже влюбишься, то придется схавать любую внешность! — дразню ее я.

— Размечтался! — фыркает она, морща нос. — А еще говорил, что красавчик.

— Неа, врал. Я реально страшненький!

— Ну неправда же! — хохочет она.

— Да-да. Нос сломан, смотри, — веду ее пальцами по своему лицу. — Губа порвана.

— Кстати, я так на тебя и не «посмотрела» толком.

— Смотри…

Встает на колени рядом со мной. Пальчики ложатся мне на грудь, как на рояль. Едва касаясь, изучающе скользят по грудным мышцам.

Ооо… Фак!

Сдергиваю с себя водолазку. Прижимаю плотнее ее ладони.

— Тут тоже ничего… — провожу ее ладонью по прессу, напрягая его.

— Мм… Есть что посчитать! — намекает она на кубики. — Неплохая форма.

Нечаянно касается ремня. Одергивает как ошпаренная руку.

— Ой, трусиха!

— Вообще, я лицо хотела посмотреть! Что ты тут мне подсовываешь, Шагалов?! — опять смеемся мы.

— Только самое важное!

Мне прилетает подушкой, выставляю предплечье.

— Но-но! Попортишь так. Смотри, давай.

Обводит бровь. Проходится по волосам. Я мурлычу от удовольствия.

— Вьются… Ты светленький или темный?

— Русый.

Изучает дальше.

— Скуластый…

Пальчик проходится по губам, касаясь их краешка.

— Губешки пухлые, — брякает пальцем по губам.

Улыбаюсь.

— Ямочка… Наверное, таки, хорошенький!

— Не факт, Албанцева. Что будешь делать, если некрасивый?

— Будем дружить! — вздыхает демонстративно эта зараза.

— Коза! — заваливаю ее на кровать, впиваясь в губы…