Глава 31. Сеанс у психолога

Ольга Захаровна рассаживает нас в кресла друг напротив друга, перекатывая журнальный столик так, чтобы он разделил нас. На нем корзинка со всякого рода антистрессами. Забираю какого-то ежика с пупурышками. Сжимаю так, что его глаза вылазят из орбит. Едва держу себя в руках.

Стоцкий демонстративно сползает чуть ниже в кресле, принимая расслабленную позу кладет ступню на колено.

Смотреть не могу на его свиную морду! Широкие задранные ноздри вызывают отвращение. Впрочем, как и усыпанная крупными рыжими веснушками вечно шелушащаяся кожа. А вкупе с гадкой бычьей натурой… Мерзотный тип. И вместе с тем — беспредельный.

От мысли, что прикасался к Мышке, прикидываясь мной, глаза мои заливает пеленой ярости. Тварина!

— Доброе утро? — пытливо и доброжелательно заглядывает по очереди нам в глаза психолог.

Стоцкий от нее вылезает. Но как по мне — результат нулевой. Как был тварью, так и остался.

Мы с ним молчим.

— Ребята, давайте не нарушать правил наших сеансов. Поприветствуйте друг друга.

— Извините, Ольга Захаровна, но я не могу найти подходящих слов для приветствия, — брезгливо дергается моя губа. — Ничего доброго я ему не желаю. А по правилам наших сеансов можно говорить только то, что чувствуешь, так?

— Так. Но может быть ты выразишь какие-то позитивные ожидания Антону, тоже сойдет за приветствие, — улыбается Ольга Захаровна.

— У меня нет ни одного позитивного.

— Так не бывает, Максим.

— Окей, — задумчиво смотрю в потолок, формулируя, — «я надеюсь» это наша предпоследняя встреча. Такое вот позитивное ожидание.

— Ммм… Почему именно предпоследняя?

— Потому что после следующей он до конца года будет лечить сломанную в трех местах челюсть.

— Максим! — осуждающе.

Развожу руками.

— Я «максимально открыт для терапии», что? Вы же сами говорили, что главное условие — искренность.

— Антон? Может, ты начнешь? Мы с тобой уже не первый год общаемся. Быть может, прорвемся в этой теме.

— Не, — вальяжно. — Я зафиналю.

Ольга Захаровна поджимает губы.

— Я слышала, что ваш конфликт из-за новенькой девушки.

— Моей девушки, — поправляю я. — Моей!

Отвожу взгляд в окно, чтобы не смотреть на его морду.

— Антон, тебе нравится новенькая?

— Она меня устраивает.

— Извини, не поняла, — вежливо.

— Она слепая. При этом красивая. И не шкура. И не тупая овца. Меня это устраивает.

— Та-а-к… — заинтересованно. — Объясни, пожалуйста.

— Что здесь непонятного? Им же всем хочется смазливого, типа Шагалова, Дагера… А я же урод! — ухмыляется он. — А Албанцевой похрен. Она все равно слепая. И, не видя моего лица, нормально общается. Мы подходим друг другу. Она — калека, я — урод, — провокационно.

Охреневая качаю головой, но даю себе слово не срываться до ринга.

— Но есть же девочки, которым не так важна внешность, пытается убедить его Ольга Захаровна.

— Они сами стремные — страшные, скучные, — морщится он с отвращением. — А я хочу красивую.

— Покорить красивую девочку? — дергает бровями Ольга Захаровна. — Нет?

— Бабками? Дешевку не хочу. Надоели.

— Поступками, Антон.

— Пф… Это идет в зачет только смазливым рожам. А уроды остаются, во френд-зоне.

— Но, подожди. Яна не может видеть, что Макс красивый парень. Но, однако, он же чем-то покорил ее? И теперь они встречаются.

— Бинго! Я тоже хочу пойти этим путем. Но Шагалов стоит на нем и мешает мне. Вот и весь конфликт.

— То есть, — обескураженно взмахивает кистью Ольга Захаровна. — Яна тебе не столь нравится, сколько подходит.

— Если я сказал красивая и не тупая, значит, нравится, — недовольно фыркает он.

— Ясно. Ваш конфликт из-за того, что Антон проявляет внимание к Яне? — переводит взгляд на меня Ольга Захаровна.

— Нет, — улыбаюсь я зло. — Наш конфликт из-за того, что он…

— Ну, давай, пожалуйся, — криво и с вызовом улыбается Стоцкий. — Малыш.

Сжимаю челюсти.

— Может, думаешь, кто-то за тебя разрулит и не придется отвечать за свой базар сегодня на ринге, а Шагалов?

— Не дождешься, убогий, — швыряю ему в морду ежика.

Успевает увернуться, ежик всего лишь шоркает его по щеке. Подлетаем на ноги.

— Эй! — встает Ольга Захаровна, расталкивая нас в грудь ладонями. — Немедленно сядьте! Сейчас же! Я оштрафую… Нет, в изолятор оба отправитесь! — поспешно меняет она решение.

Падаю на кресло первым. Изолятор потом. Сначала бой.

— Будете провоцировать друг, друга, буду штрафовать, — поправляет она прическу.

Сжимаю кулаки, суставы хрустят.

— Максим, ну откуда столько агрессии, ты можешь мне объяснить? Ее истоки в ревности?

— Нет. Янка никогда не предпочтет его мне. И дело не во внешности.

Стоцкий противно усмехается.

— Давай, попробуем помочь разобраться в этих тонких вопросах Антону. В чем же причина, как ты считаешь?

— В чувствах… — срывается мой голос.

— Да. Хороший ответ, — одобряюще кивает она. — Достойным девушкам ценны чувства. Надеюсь, никто из вас не оспаривает, что Яна девушка достойная.

— А какие более ценны свои или чужие? Что важнее, то что она испытывает чувства, или, что к ней испытывают чувства? Антон, как ты считаешь?

— Никак не считаю, — внезапно теряет он интерес к беседе.

— Анто-о-он… — предупреждающе.

— Это все хрень. Какие чувства? Очередная победа Шагалова. Скоро остынет и пойдет сверкать своим смазливым фейсом к другим телочкам. И будет Албанцева Вашим постоянным клиентом.

— Ты так не сделал бы? Если бы Яна предпочла тебя?

— Мне сверкать нечем. Это же очевидно, — с сарказмом переходит в режим пофигизма.

— Ты придаешь слишком много значимости внешности, Антон, — качает она головой. — А тебе бы не помешало немного обходительности с девушками. Есть множество примеров известных мужчин, с весьма сомнительной внешностью, но очаровательных, харизматичных, которые покоряли женские сердца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ну да. Как же… Кому это надо — покорять, когда на тебя смотрят как на урода, с презрением или жалостью? Пусть идут нахрен. Пятым и шестым эшелоном в койку Шагалова.

— И Яна?

— Она, к счастью, смотреть не способна.

— Очень эгоистично звучит. Ты бы не хотел, чтобы она прозрела?

— Нет, не хотел бы. Меня она устраивает слепой. Это лишает меня недостатков и сильно упрощает «поступки», которые можно ежедневно совершать. Да, Шагалов? За ручку проводил, уже герой. И больше напрягаться не надо.

Изображаю фейспалм.

— Да ты ж тупой, Стоцкий. Тебе ж поэтому девчонки не дают.

— Твоя то дала! — облизывает он свои жирные, вечно облупленные губы. — И кто из нас тупой?

— Чо?..

Я теряю адекват. Ярость от оскорбления смешивается с леденящей мыслью об изнасиловании. А вдруг она не сказала? «Трогал…» И моя скромняшка Мышка со слезами на глазах. «Янка — гордячка…», «Это был не ты…»

Сердце шкалит, в глазах темнеет. Забрало мое падает.

— Стоп! — вскрикивает Ольга Захаровна.

Стоп?! Я вообще не знаю, что это слово значит теперь!

Толкаю со всей силы подошвой кроссовка стол, стоящий между нами, вдалбливая его в колени этому скоту. Срываясь с места, с разворота пинаю ему в голову. И с рычанием, еще раз! Не соображая, под крики Ольги Захаровны, не чувствуя кулаков, ломаю костяшки об его череп, пробивая выставленные в блоке предплечья, пока его руки не падают. Сваливается с кресла.

Адреналин и страх за Янку еще не выплеснут до конца. И нога моя подрагивает в рефлексе вколотить кроссовок еще пару раз ему в нутро. Но давно впечатанный в сознание запрет бить лежачего держит на месте.

Тяжело дыша, и все еще не соображая как сорвался, смотрю, как он валяется в отключке в моих ногах…