Глава 31

Придерживая полотенце на груди, я вылетаю из комнаты вслед за Арсением и сбегаю по лестнице. От отчаяния мысли панически мечутся, и никак не получается собраться. По коротким фразам, что он говорит в трубку, я пытаюсь понять, насколько всё серьёзно. Отчиму стало плохо в самолёте, поэтому на посадке их встречала карета скорой помощи. Врачи диагностировали у него инсульт. Петра отвезли в дежурную питерскую больницу, и на данный момент информации о его состоянии нет.

Мой первый порыв — попросить Арсения взять меня с собой. Наплевать, что он не считает меня частью своей семьи. Петр — это единственный отец, который у меня был, человек, давший мне так много. Деньги на билет до Питера у меня есть, бизнес-класс меня не интересует. Я хочу просто приехать в больницу и находиться с отчимом рядом. Если ещё с одним дорогим для меня человеком что-нибудь случится, я не переживу.

— Ближайший рейс через полтора часа, — зажав телефон плечом, Арсений зашнуровывает обувь. — Я успею. Паспорт у меня с собой.

Мои ноги прирастают к полу, плечи безвольно повисают. Для авиаперелёта нужен паспорт. Мой остался в квартире, лежит в комоде.

— Я поехал, — Арсений берётся за ручку и, развернувшись, смотрит на меня. — Здесь ты всё знаешь.

Я обнимаю себя руками и, закусив губу, киваю. Слёзы подступили к глазам, я сдерживаю их последними усилиями. Только бы с Петром ничего не случилось. Я не переживу, и Луиза тоже. Она так любит отца. Я слишком хорошо знаю, каково это — смерть близкого человека.

— Позвони мне, пожалуйста, как будет ясно, что с ним. Я буду ждать.

Арсений ещё на секунду задерживается взглядом на моём лице и коротко кивает. С хлопком закрывшейся двери слёзы как по сигналу льются из глаз. Я раскачиваюсь на пятках и тихо скулю от отчаяния. Инсульт — это страшно, от него становятся инвалидами и часто умирают. И то, и то не подходит отчиму. Он слишком молодой, слишком целеустремлённый и слишком любит жизнь. Собирается баллотироваться в депутаты.

Тёмный двор за окном вспыхивает голубоватым светом фар. Дёрнувшись, я со всех ног несусь к нему и припадаю лицом к стеклу. Водительская дверь «Ауди» захлопывается за Арсением, и в ту же секунду машина срывается с места, вылетая в разъезжающиеся ворота.

С трудом переставляя ноги, я опускаюсь на диван. Всё, что случилось до звонка, утратило свою значимость, и даже боль в промежности стихла. Я не могу потерять ещё одного дорогого мне человека. Их и так слишком у меня мало. Перед глазами проносятся похороны мамы: её строгое лицо с заострившимися чертами, полированная крышка гроба, яркий похоронный венок и свинцовые тучи, нависшие над кладбищем. Нет-нет, этого не должно произойти. Аверины такого не заслужили.

Я заставляю себя подняться и иду на второй этаж, чтобы одеться. Мысли перетекают к Луизе. Она знает? Арсений ей рассказал или не стал тревожить? Она имеет право знать.

Я стягиваю с прикроватной тумбочки телефон и вижу два неотвеченных вызова от неё. Звонила пятнадцать минут назад. Да, Луиза уже в курсе.

Стерев со щёк влажные разводы, я несколько раз глубоко вдыхаю, после чего набираю сестре. Нужно разговаривать спокойно, чтобы не расстраивать её ещё сильнее.

— Да, Аин, — голос Луизы натянутый и звенящий, но не похоже, чтобы она плакала. Она сильнее меня и, к счастью, не знает, каково это — потерять родителя. — Арсений тебе сказал, да? Папу на скорой в больницу прямо с самолета увезли.

— Да. Он на пути в аэропорт. Ты не волнуйся только сильно. Пётр ведь молодой и здоровый. Всё будет хорошо.

Я прекрасно осознаю, насколько шаблонно и неубедительно звучат мои слова, но других подобрать не могу, потому что и сама ни в чём не уверена. Мама умерла, когда ей было всего тридцать шесть. Она тоже была молодой и здоровой.

— Я знаю, — Луиза пытается сказать это твёрдо, но голос её выдаёт — он ломается. — Даня меня везёт в аэропорт, попробую успеть на тот же рейс, что и Арсений.

— Он с тобой не летит? — спрашиваю я без всякой задней мысли. Разве можно сейчас? Сестре необходима поддержка.

— Даня хотел, но я сказала ему оставаться. У него и так проблем выше крыши в цехе. Со мной же Арс будет, он ради папы весь город на уши поставит.

Последнюю фразу Луиза говорит так убедительно, что узел, завязавшийся в груди, неожиданно ослабевает. Потому что я знаю: она права. Если здоровье отчима зависит от качества медицинской помощи, то можно быть уверенной — Арсений раздобудет лучших врачей, и Пётр пойдет на поправку. Главное, чтобы он успел.

— Ты мне пиши, как будут новости, ладно? Я в Одинцово и спать, разумеется, не лягу.

Не выпуская телефон из рук, я падаю на кровать и прижимаюсь лицом к подушке. Несмотря на то, что в доме и на улице тепло, меня пробирает озноб — так сказываются нервы. Подтягиваю повыше колени, обнимаю себя руками. Ну почему я не взяла с собой паспорт? Тогда я бы могла быть с Арсением и Луизой, а не оставаться наедине со своими страхами в огромном пустом доме. Одиночество следует за мной по пятам.

Я лежу так больше часа, то и дело поглядывая в телефон, — не пропустила ли звонок или СМС? Пытаюсь читать про инсульт, но перестаю. От сухих медицинских статей, рассказывающих о его катастрофических последствиях для здоровья, становится только хуже.

Когда сквозь приоткрытое окно доносится скрежет раздвигающихся ворот, я не верю своим ушам. С колотящимся сердцем вскакиваю с кровати и всматриваюсь в темноту. Нервы окончательно сдают, а глаза вновь намокают, на этот раз от радости, смешанной с облегчением. На дворовую парковку заезжает машина Данила.

Неважно зачем. Неважно, надолго ли. Хотя бы на несколько минут я смогу избавиться от чувства страха и тотального одиночества.

Я сбегаю на первый этаж, залетаю в прихожую. Данил как раз открывает дверь. В той же одежде, в которой уезжал отсюда несколько часов назад, выглядит уставшим.

— Луиза успела на рейс за десять минут до окончания посадки, — призрачная улыбка касается его губ. — Я думал, ехать домой отсыпаться, но понял, что нужно проведать тебя.

Хорошо, что Данил начинает снимать обувь и не видит, как кривится моё лицо от беззвучного всхлипывания. Я почти успокоилась, но его неожиданный визит всколыхнул во мне новую бурю эмоций. Он приехал сюда просто для того, чтобы меня проведать. Ему не всё равно.

— Спасибо тебе, — вовремя вспомнив о гостеприимстве и о том, что Данил устал, я спешно предлагаю: — Кофе или чай?

— Кофе будет в самый раз.

Спустя пять минут мы сидим на диване в гостиной. В моей руке кружка с ромашковым чаем, у Данила — американо с молоком.

— Как дела в цехе? — я решаю говорить на отвлечённую тему, чтобы не поддаваться упадническим настроениям. — Решилось что-нибудь?

Данил тихо усмехается.

— Ночная смена устроила забастовку. Пришлось уволить зачинщиков.

— Это плохо?

— Лишился хорошего специалиста, — сделав большой глоток, он отставляет чашку на подлокотник и внимательно смотрит на меня. — Как ты?

Ему не нужно пояснять свой вопрос — все мои страхи написаны у меня на лице.

— Переживаю. Очень испугалась, — справляться с эмоциями не выходит, и я опускаю взгляд в колени. — Сразу вспомнилась мама, знаешь… Я не хочу ещё раз через всё это проходить. Страшно до ужаса. Пётр замечательный человек, такие должны жить очень долго… Принял меня в семью, дал мне всё, о чём может мечтать четырнадцатилетний подросток… Заботился обо мне тогда, когда родной отец и бабушка отказались. Он ведь не обязан был оплачивать мне учёбу и помогать с работой после… Ну, ты понимаешь… А он всё это сделал. В мире так мало людей, которым я нужна, а он был одним из них…

Вырвавшееся из-под контроля всхлипывание заставляет меня содрогнуться. Я грохаю кружкой о журнальный стол и, зажмурившись, зажимаю ладонью дрожащие губы.

— Я эгоистка, — поглубже затянувшись воздухом, я смотрю поверх плеча Данила. — Луизе и Арсению сейчас в разы хуже. Он их родной отец и воспитывал их с пелёнок.

— Ты не эгоистка. Они сейчас вдвоём, а ты совсем одна.

Оттого, что Данил всё так правильно понял, что не считает мои слёзы слабовольной истерикой, я окончательно теряю себя. Перед глазами опускается плотная пелена, плечи трясутся. Щеке вдруг становится тепло, и лишь спустя несколько секунд я понимаю, что Данил меня обнял.

Он держит меня в своих руках до тех пор, пока тело не перестают сотрясать конвульсии. Его футболка, пахнущая свежей туалетной водой, промокла насквозь. Я оплакиваю всё: своё одиночество, свои страхи, боязнь потерять отчима и в сотый раз — смерть мамы. Оказывается, рыдания приносят настоящее облегчение, когда рядом есть кто-то, кому они небезразличны.

— Спасибо тебе, — промокнув запястьем щёки, я осторожно поднимаю голову и застываю.

Лицо Данила так близко, как не было ещё никогда. Зелёные глаза смотрят в мои, дыхание доносит запах мяты и кофе. Нужно отодвинуться, а лучше встать и пойти на кухню… Или в туалет, или куда угодно. Но я не могу. Даже пошевелиться не могу. Ведь теперь он смотрит на мои губы.

— Я не буду этого делать, — Данил говорит так тихо, что лишь на столь близком расстоянии его возможно услышать. — Я бы никогда не поступил так с Луизой. Но это не значит, что я не хочу.

От неправильности происходящего и этого признания я перестаю дышать. С трудом отрываю глаза от его лица, перевожу их на чашку с чаем, стоящую на столе, и лишь потом отодвигаюсь. Я бы тоже никогда так не поступила. Особенно если учесть, что пару часов назад лишилась девственности с другим.

И едва я об этом думаю, звонит мой телефон. Сердце начинает колотиться ещё сильнее, если такое вообще возможно: на экране номер Арсения.

— Да… — выдыхаю я и до хруста сжимаю пальцы. Я ведь понятия не имею, какую новость услышу.

— Только что перезвонил врач, осмотревший отца, — голос Арсения звучит ровно, без каких-либо эмоций. — Его жизни ничего не угрожает. Остальное скажут после обследования.

Тиски, сковавшие грудь, ослабевают, и будь у меня немного больше сил, я бы наверняка улыбнулась. Жизни отчима ничего не угрожает. С остальным Арсений разберётся — в этом я не сомневаюсь.