Глава 16. Родовая вина

Полозов жил недалеко от набережной. Дом был старый, но ухоженный. С тяжёлой дверью и гулким подъездом, где шаги эхом звенели в больших натертых до блеска стеклах.

Они вошли в квартиру. Андрей медленно, церемонно снял с нее пальто. Пальцы скользнули по плечам, задержались у локтей. Она почувствовала жар его дыхания и слышала, как он вдыхает запах ее волос. От его по телу растекалось тягучее тепло.

Квартира была отражением его самого. Дерево, кожа, мягкие ковры, теплый свет. Они прошли в кабинет. Анна почувствовала, что уже видела все это: массивный письменный стол с зелёным сукном, лампа с тяжёлым абажуром, шкафы с книгами, расставленными не по цвету и не по размеру, а по какому-то особому внутреннему порядку, который она будто бы понимала.

Анна прошла вглубь комнаты, коснулась кончиками пальцев спинки кожаного кресла. Полозов наблюдал за ней с интересом, наслаждаясь, как она узнает обстановку. Затем прошел к столу и открыл верхний ящик.

— Я хранил это для тебя, — сказал он.

Он достал небольшую шкатулку с замком, щелкнул ключом, вынул стопку из нескольких фотографий и положил на стол.

Анна подошла ближе и аккуратно взяла их в руки. Это были очень старые снимки, сделанные не меньше века назад. С первой фотографии на неё смотрела женщина, как две капли воды похожая на саму Анну. Та же линия скул, тот же изгиб губ, та же прямая шея. И даже платье то же, что на ней сегодня— гранатовый шёлк, тонкие бретели, мягкий вырез на груди.

— В архиве не было фотографий Екатерины, только копии портретов, — сказала она.

— Конечно, — ответил Полозов. — Их и не должно быть.

Анна провела дрожащими пальцами по снимку, едва касаясь.

— Что произошло на самом деле? – хрипло спросила она и подняла глаза.

Андрей встал у окна. Он говорил теперь не ей — стеклу, тёмной воде за ним, отражению города.

— Екатерина Воронова и Алексей Вяземский были влюблены так, как люди бывают влюблены один раз. Они готовились к свадьбе. Семьи были близки. Всё было решено.

Анна заметила, что его плечи напряжены, будто он держит на них невыносимый груз.

— Все было идеально, пока отца Екатерины не заподозрили в измене. Доказательств не было, но в те времена слухов было достаточно, чтобы тень позора пала на всю семью. Екатерина верила, что отец невиновен. Алексей обещал, что все уладит и не допустит размолвки, но…

Внутри Анны что-то сжималось, будто тело вспоминало боль раньше ума.

— … Но не успел. Отец уже принял решение и отдал приказ.

Анна опустила глаза на снимки, отложила свою фотографию и посмотрела на следующую, еще больше пожелтевшую, почти выцветшую, но лица были пока еще различимы. В саду на плетеном кресле сидела женщина лет пятидесяти, в элегантном платье и шляпке с широкими полями. За спиной стояли два мужчины. Первый, очевидно, был ее мужем — плотный, круглый, в тугом сюртуке, с пышными усами и тростью. Второй был молод, и сюртук был светлым, и сам он — высокий и стройный, красивый, похожий на мать. Похожий на… него.

Анна не дышала.

— Ты знал… — в горле пересохло. — Что он планирует поджог?

Полозов сжал спинку стула.

— Сейчас мне кажется, что я просто не хотел знать, — он не смотрел ей в глаза, но старался говорить твердо, будто боялся потерять достоинство в оправданиях. — Я был молодым, зависимым и вмешивался не больше, чем мне позволяли. Я не верил, что отец способен на такое. Не хотел верить. А когда понял — было поздно.

Анна закрыла рот рукой. Глаза блеснули влагой.

— После того ночного пожара началось то, что я называю петлей. Я встречал Екатерину…— он осекся, подошел к Анне с грустной улыбкой и провел ладонью по щеке. — Я встречал тебя много раз.

Анна плотнее прижала его ладонь к лицу и на секунду закрыла глаза, чтобы дать коже острее почувствовать прикосновение.

— Почему ты все помнишь, а я нет? — спросила она.

— Это и есть моё проклятие. Мое наказание. Петля возникла из-за родовой вины. Вяземские уничтожили Вороновых, хотя слухи о твоем отце были клеветой. Теперь я расплачиваюсь своим бессмертием и ожиданием новой беды. Каждый пожар, каждый крик, каждая новая потеря тебя, — он взял ее ладонь и положил себе на грудь. — Все здесь. Навсегда. Это чудовищная боль. Хоть и заслуженная.

Тишина после этих слов была плотной, как в комнате без окон. В глазах Анны вспыхнул страх.

— Ты сказал «каждый»? Ты хочешь сказать, что и я…

Он обнял ее крепко, и Анна вцепилась ладонями в его широкую спину, будто хваталась за спасательный круг. Он уткнулся лицом в ее золотистые волосы, не решаясь продолжать.

— Милая…

Через его плечо Анна смотрела на портрет на стене напротив, который не заметила сразу. На нем тоже была Екатерина, но уже другая. В пуантах, балетной пачке, с собранными волосами на затылке. Но взгляд был другим — не тот, что на фотографии и портретах в архиве. В этих глазах уже не было того огня и страсти молодой влюбленной женщины. Это был взгляд изо льда и пепла — холодный, бесчувственный. Беспощадный.

Анна отпустила объятье и посмотрела Полозову в глаза:

— Но почему ты просто не остановишь это? Почему ты подпускаешь меня к архиву, к письмам, ко всей этой петле? Ведь ты мог просто…

Он усмехнулся с грустной тоской.

— Знала бы ты, сколько лет я ищу способы ее разорвать. Я объездил весь свет, находил ученых и донимал расспросами, прочел десятки книг, изучал время и пространство, пытаясь понять, что такое временная петля и почему она возникла.

Он медленно шагал по комнате взад и вперед.

— Пожалуй, я мог бы защитить диссертацию, доказав, что судьба – не лирика и не поэзия, — невесело усмехнулся он. — Она реальна. Почти осязаема.

На этих словах он остановился и посмотрел на Анну.

— Если в одной точке времени появилась ты и эти письма, — говорил он серьезно. – Ни одна сила во Вселенной, и уж тем более я – не в силах препятствовать петле. Я могу только оттянуть момент. Видит Господь… и ты видела – я пытался и в этот раз.

Он искал в глазах Анны согласие, и она кивнула, но вскоре возразила:

— Пока не появился Юра.

Полозов опустил глаза.

— Да, признаться… Он выбил меня из седла. Это главное правило – никто, кроме нас с тобой, не должен знать о петле, видеть ее, осознавать. Это опасно. И для него, и для его потомков, и возможно даже… Для истории.

Тело Анны размякло. Она смиренно опустилась в кресло.

— Получается, что я… Обречена?

Полозов подошел и сел рядом, у ее ног.

— Нет, моя милая. В этот раз все по-другому. У нас должно получиться.

Анна хотела было что-то спросить, но язык отказывался выпускать мысли наружу. Тело вдруг налилось тяжёлой, вязкой усталостью, будто она прожила не вечер, а несколько жизней подряд. Она провела ладонью по виску и медленно выдохнула.

Полозов заметил это сразу и поцеловал ее ладонь.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он тихо. — На тебя и так обрушилось слишком много всего для одного вечера.

Анна кивнула. Её пальцы дрожали — не от холода.

Он притянул её к себе и обнял так крепко, что она позволила себе полностью опереться на него. Его губы коснулись её виска, затем щеки, спустились к шее. Он целовал медленно, и от этого по коже Анны пробежала горячая волна.

Полозов замер. Его дыхание стало глубже. Он закрыл глаза, словно принимая решение, и отстранился первым.

— Нам нужно быть осторожными, — сказал он хрипло. — Я слишком долго ждал тебя и боюсь снова потерять.

Анна посмотрела на него растерянно, но с доверием.

— Оставайся в спальне, а я постелю себе в гостевой, — продолжил он. — Утром мы продолжим. Я обещаю, я всё тебе расскажу. И сделаю все, чтобы тебя защитить. Что бы ни случилось.

Он провёл ладонью по её волосам, задержался, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал.

— Тебе больше не нужно бояться, — добавил он тихо.

От этих слов в груди Анны будто разжалось что-то, что еще несколько минут назад было натянуто, как струна.

— Я верю тебе.

Этой ночью, в белоснежной постели Полозова, она не видела снов. И сон ее был глубоким и крепким, как никогда прежде.