40 глава

Знакомая улица, те же дома, те же заборы. До дома пятнадцать минут пешком. Тащу чемодан по разбитому асфальту. Колесико окончательно сломалось, волоку на себе. Ручка врезается в ладонь. Прохожие здороваются — в поселке все друг друга знают. Улыбаюсь машинально.

Наш дом — одноэтажный, с голубыми ставнями, облупившимися по краям. Палисадник с флоксами и астрами — мамина гордость. Калитка скрипит знакомо — папа все собирается смазать петли.

Бобик, наша дворняга, первым чует меня. Несется, повизгивая от радости, прыгает, пытается лизнуть в лицо. Шерсть у него теплая, пахнет псиной и домом.

— Бобик, что ты... Соня?! — мама выходит на крыльцо, вытирает руки о фартук. В руках — скалка, она что-то готовила. Мука в волосах, на щеке белый отпечаток. — Доченька!

Бросается обнимать. Пахнет от нее ванилью и тестом — печет мои любимые булочки с корицей. Не сговариваясь же.

Материнское сердце знает.

— Мам, я дома.

Слова срываются, голос дрожит. Глаза щиплет.

— Что случилось? Ты же говорила, после сессии на море поедешь? И волосы какие короткие... Господи, что с тобой?

В ее глазах тревога, страх. Материнское сердце чует беду.

— Потом, мам. Можно я просто побуду дома?

Папа выходит из гаража — в промасленной футболке, с гаечным ключом, руки в машинном масле.

— Дочь! — улыбается широко, морщинки у глаз собираются веером. — Как же ты похудела! Мать, корми ее срочно!

За обедом пытаюсь улыбаться, отвечать на вопросы. Каждое слово дается с трудом. Да, сессия прошла хорошо. Да, все нормально. Нет, парня нет. Работа? Стажировка закончилась. Ложь, ложь, ложь. Но правда слишком страшная.

Мама смотрит внимательно, изучающе, но не давит. Знает — расскажу, когда буду готова. Наливает борщ, подкладывает котлеты. Еда домашняя, вкусная, но комок в горле мешает глотать.

Вечером сижу в своей комнате. Все как было — розовые обои, письменный стол с царапинами от циркуля, книжные полки, прогибающиеся под тяжестью учебников. На стене — постеры с корейскими айдолами, стыдно, но не снимаю. Это часть меня. Той, юной. Той, которая не знала, что такое настоящая боль.

Открываю ноутбук. Экран слепит. В новостях — Никита на какой-то презентации. Новый проект, миллиардные инвестиции. Костюм сидит идеально, жесты уверенные. Рядом с ним Лина в красном платье. Держится за его руку собственнически. Победительница.

Закрываю ноутбук резко. Тошнит. Бегу в ванную, сухие спазмы выворачивают наизнанку.

Нервы дают о себе знать.

Первая неделя проходит в тумане. Дни сливаются в одну серую массу. Помогаю маме с огородом — полоть и очищать грядки. Руки в земле, под ногтями она же, спина болит, ноет, но это хорошая боль. Физическая. Она глушит душевную, как анестезия.

Папа зовет помочь с машиной — старенькая опять барахлит, чихает, не заводится с первого раза. Держу ключи, подаю инструменты, слушаю его рассказы про работу на заводе. Простые истории про простых людей. Никаких миллиардных сделок и интриг. Никаких предательств.

— Дочь, ты точно в порядке? — спрашивает он, вылезая из-под машины. На щеке масляное пятно.

— Да, пап. Просто устала от города. Побуду у вас до нового года…

Он кивает, не верит — вижу по глазам, но не лезет. Уважает мои границы.

По вечерам сидим всей семьей на веранде. Мама вяжет — спицы мелькают, нить тянется, рождается что-то теплое. Папа читает газету, шуршит страницами. Я листаю какой-то женский романчик, не вникая в смысл. Бобик лежит у ног, вздыхает во сне. Тихо. Спокойно. Но внутри — буря, ураган, цунами…

Ночами не сплю. Лежу, смотрю в потолок, считаю овечек, вспоминаю. Его руки — сильные, уверенные. Его голос — низкий, обволакивающий. Его взгляд в последний день — холодный, чужой. Достаю телефон, экран слепит в темноте, открываю фотографию. Глупо, больно, но не могу удалить. Это все, что осталось…

Плачу тихо, в подушку, чтобы родители не услышали. Подушка мокрая каждую ночь. Слезы сожаления. Самобичевания. Ненависти к себе. Я сама все разрушила. Сама. Своими руками разрушила то, что могло быть прекрасным.

Вторая неделя. Помогаю маме с консервацией — огурцы хрустящие, помидоры мясистые, варенье из абрикосов янтарное. Руки в рассоле, кожа морщится, пахнет укропом и чесноком, уксусом и специями. Банки звенят, крышки щелкают.

— Помнишь, как ты в детстве помогала? — мама улыбается, закручивая банки. Руки у нее сильные, уверенные. — Все пальцы себе порезала, пока научилась.

Помню. Мне было восемь. Было просто. Порезалась — заклеил пластырем и дальше. С разбитым сердцем сложнее. Нет пластыря для души…

В поселке узнали, что я приехала. Сарафанное радио работает быстро. Приходят подружки со школы — Ленка, Светка. Замужем обе, дети, растяжки, усталые глаза. Рассказывают про подгузники и первые зубы, про бессонные ночи и колики. Я киваю, улыбаюсь, но мысли далеко.

В его объятиях.

— А ты что, совсем без парня? — спрашивает Светка, качая коляску. Ребенок хнычет.

— Совсем.

— В городе-то! Там же мужиков полно! Богатых!

Если бы она знала, какой мужик был. И как я его потеряла. Из-за денег. Из-за глупости. Из-за страха.

Третья неделя. Еду с папой на рыбалку. Встаем в четыре утра. Рассвет розовый, нежный, туман над рекой как вата, тишина звенящая. Сидим с удочками, ждем клева. Комары жужжат, кусают, но это неважно…

— Знаешь, дочь, — говорит папа, не отрывая взгляд от поплавка. Голос у него тихий, задумчивый. — Что бы ни случилось, мы с мамой всегда тебя поддержим.

Комок в горле. Глаза щиплет.

— Знаю, пап.

— И еще. Ошибки — это нормально. Главное — учиться на них.

Клюет. Леска натягивается, удилище гнется. Вытаскиваем леща — серебристый, скользкий, бьется. Папа доволен, улыбается. Я думаю о его словах. Учиться на ошибках. Но как учиться, если ошибка необратима?

Четвертая неделя. Помогаю в местной библиотеке — тетя Галя попросила разобрать новые поступления. Пыль танцует в солнечных лучах. Пыльные книги, старая бумага, запах времени. Спокойно. Никто не дергает. Никто не требует отчетов о чужой личной жизни…

Нахожу еще один роман про любовь. Обложка затертая. Листаю. "Он смотрел на нее так, будто она была центром его вселенной." Захлопываю резко. Никита так смотрел. В Милане.

Пока не узнал правду.

Вечером мама перед сном садится рядом на кровать. Матрас проминается. Ее рука теплая на моей.

— Соня, может, расскажешь?

Смотрю на нее — родная, любимая, морщинки вокруг глаз, седина в висках. Всегда поймет.

И рассказываю. Не все. Но суть — была любовь, была глупость, было предательство. Теперь ничего нет. Пустота.

Мама обнимает, гладит по голове, как в детстве, когда я разбивала коленки.

— Пройдет, доченька. Все проходит. Боль уйдет, останется опыт.

— А если не пройдет? — голос срывается.

— Пройдет. Просто нужно время. И нужно себя простить. Это самое сложное — простить себя.

Месяц заканчивается. Загорела на огороде, хоть и уже потихоньку холодало, наступал октябрь. Но хоть кожа бронзовая, веснушки проступили. Поправилась на маминых булочках — щеки округлились. Снаружи — почти прежняя Соня. Внутри — все еще болит. Тупо, ноюще. Но уже не так остро. Уже можно дышать без боли в груди.

По вечерам сижу на крыльце, смотрю на звезды. В городе их не видно — засветка, смог, суета. Здесь — россыпь по черному бархату, Млечный путь тянется через все небо…

Телефон вибрирует. Экран слепит. Сообщение от Натки:

"Когда вернешься? Учеба началась…"

Надо возвращаться. Нельзя вечно прятаться в детстве, в родительском доме, в прошлом. Но еще пару дней можно? Еще немного побыть маленькой девочкой, которую мама лечит булочками с корицей?

Открываю фотографию Никиты в последний раз. Обвожу пальцем контур лица на экране. Красивый. Недоступный. Чужой. Длинное касание — удалить.

"Удалить файл?"

Палец замирает над экраном. Дрожит. Еще не готова. Может, завтра. Может, послезавтра.

Закрываю телефон. Иду в дом. Тепло, пахнет ужином. Мама греет котлеты, масло шипит на сковороде. Папа смотрит новости, диктор монотонно читает про курс доллара. Бобик виляет хвостом, ждет, что ему перепадет кусочек.

Я дома. Разбитая, потерянная, но дома. И это уже что-то. Это начало пути обратно к себе.