ГЛАВА 11. Клерование

Я даже знала, как ее зовут. Нина Сартр.

Нина Сартр — именно это имя было написано на маленьких самодельных книжечках стихов, которые я купила у милой старушки, стоя в очереди за кофе для него, для Кастора Троя.

Буквально несколько дней назад она продавала свои стихи, а сейчас лежала на холодном металлическом столе. И я никогда не думала, что смерть чужого, практически незнакомого человека произведет на меня такое впечатление.

Мне было жаль ее — жаль до горьких, тяжелых, скорбных слез… Я была в ужасе, а затем… Наверное, я сходила с ума, но сквозь умиротворенные черты мертвой поэтессы как будто проступили черты другого человека, моего самого родного и близкого…

Обрывки фраз Троя и Малюса доносились как сквозь вату: одинокая, Вариньон, мыла полы, за это ей разрешали там ночевать, побиралась, нашли в подворотне, за мусорным баком, был вколот паралитик, вырезан язык, смерть наступила от переохлаждения…

Ужасаясь услышанному, я зацепилась за знакомое слово.

Вариньон. О да, я знала про Вариньон. Более того, я рассматривала этот вариант. Это была единственная в городе ночлежка для бездомных, и единственное место, куда мы с бабулей могли пойти, если сегодня-завтра Брент вдруг передумает ждать месяц, и велит нам выметаться. Славой она, прямо сказать, пользовалась дурной, но, по крайней мере, это была хоть какая-то крыша над головой, пусть и на недолгое время.

— А чего это стажерка твоя так распереживалась, а, Кастор? — ухмыльнулся между тем Малюс, ощупывая меня глазами. — Ты ей проясни, что таких беспокойных в полицию не берут. Бабулька выглядит очень пристойно по сравнению, например, вот с этим клиентом, которого намедни в квартире своей нашли. Бедолага ванну решил принять, да так и помер от сердечного приступа. Хуже того, что пролежал он там два месяца. Сейчас я ей покажу!

— Да вот такая она у меня, нервная, — хохотнул Трой, тяжело приобнимая меня рукой, которая, как бы невзначай легла на бедра.

Коронер, довольно лыбясь, направился к соседней каталке, намереваясь сдернуть пропитанную какими-то пятнами ткань, но я не выдержала. Вырвавшись из железного захвата Кастора Троя, и чуть не поскользнувшись на луже разлитого мной кофе, бросилась из секционной прочь.

Он догнал меня в коридоре, чтобы развернуть и прижать к себе. Мне показалось, что от него пахнет кровью, и этот запах едва ощутимо мешался с его привычным и свежим запахом шипра.

— Уберите от меня свои грязные руки! — взвизгнула я, захлебываясь слезами и бессвязными фразами. — Вы больной! Ненормальный! Зачем заставили меня смотреть на это? Я не ваша стажерка! Я простой архивный сотрудник и никогда не хотела стать офицером! Если хотите — можете рассказать все Шенку! Мне наплевать, вы слышите это?

Проходившие мимо работники морга с интересом на нас косились, а Трой, не убирая своих тяжелых рук, проговорил где-то рядом с моим виском, обдавая теплым кровавым дыханием:

— Я взял тебя потому, что ты… прикольная девочка, Моника. Потому, что можешь обратить внимание на интересные детали и потому, что ты одна заметила воск там, где проглядели эти слепые идиоты. А еще потому, что у тебя такие кайфовые испуганные зеленые глазищи. Как два осколка бутылочного стекла. Простого бутылочного стеклышка, но знаешь что? В этой бутылке плескался чистейший абсент. Ты когда-нибудь пила абсент? Терпкая горечь в окружении медовых ноток — вот такая ты. Ты ждешь, когда я тебя трахну — это в твоих глазах, и ты не можешь это спрятать. Смотри, я ведь даже не прикоснулся к тебе, а ты уже меня хочешь… Мы могли бы сделать это прямо сейчас, слышишь? Прямо в туалете морга, как на это смотришь? Что бы ты сейчас не сказала, зайчонок, я знаю — от одной этой мысли ты уже течешь.

Я вынула аккуратно сложенный пластиковый пакет из своей сумки, борясь с желанием просто пойти и швырнуть его в помойное ведро. Но нет, конечно, я не могла пойти на это. Это же была я — послушная, безотказная, исполнительная Моника Калдер. Моника Калдер, которая безропотно выполняет все, что ей говорят. Которая не возмущается, не отстаивает свою точку зрения. Которая изо всех сил пытается быть для окружающих хорошей. Которая отчаянно хочет, чтобы ее любили…

Как только достаю его рубашку из пакета, его настойчивый запах окутывает меня. Острый, мужской запах горьковатой туалетной воды и свежего пота, и вся эта вещь, его вещь, несет на себе яркий отпечаток его подавляющей энергетики, как будто сам Кастор Трой внезапно оказался в моей маленькой комнатке.

Я вспоминаю то, как под его напором была размазана по стенке, вспоминаю линии его гладкого, рельефного торса. Никогда не видела обнаженного мужского торса, и не подозревала, насколько это завораживающее зрелище. Я вспоминаю его карие с буроватыми вкраплениями глаза и обжигающее дыхание, а затем прижимаю к себе грязную рубашку, которую он, швырнув мне на колени, велел выстирать, и обоняю ее, с ужасом чувствуя, как наливается мое лоно.

Это неправильно! Господи, это неправильно! Это отвратительно и грязно…

Но, вместо того, чтобы одуматься, остановиться, я, как во сне, дергаю поясок своего халата и, голая, оседаю на свою узкую кровать, не выпуская рубашки из дрожащих, неверных рук.

Плотный, жесткий белый хлопок, который сводит с ума, на моей обнаженной коже. Трусь об него и глажу свои заострившиеся, болезненно-напряженные соски, сжимаю полушария налитых грудей, и снова и снова вдыхаю ворот и манжеты — те места, где его, мужской запах сильнее всего. Не зная, куда деться и как дать выход сжирающим меня ощущениям, ласкаю языком пуговицы, а перед глазами стоят пальцы Кастора Троя, их расстегивающие.

Извиваясь от похоти, комкаю рубашку и зажимаю между ног, растирая там прямо сквозь нее. От моей влаги она мокрая, позорно, бессовестно мокрая — форменная рубашка офицера Троя пропиталась моими соками насквозь, но мои пальцы, обернутые сырой тканью, так сладко порхают по междуножью, лаская, теребя и вторгаясь в узкую дырочку, к которой я до этого и прикасаться боялась…

Низ живота наполняется незнакомой, неизведанной истомой, которая льется молоком, невыразимо красивыми цветами, льется патокой, карамелизируется жженым сахаром на моих пересохших губах — так сладостно, ноюще, так мучительно мне…

Не зная, как это прекратить, как выдержать мощный наплыв ужасающей страсти, я ощущаю лоном рельеф нашивки рукава с золотым доберманом и надписью «ПОЛИЦИЯ». Чувствую своими тугими налитыми складочками каждую выступающую букву этого слова, которое вдавливаю в мучительно зудящий бугорок меж моих ног.

И когда я уже не в силах терпеть, что-то происходит, необычное, непонятное, но такое желанное — я плавлюсь и вытекаю, обессиленная резкой и яркой разрядкой, на пике отпихивая его истерзанную рубашку на пол своей босой ногой.

— Это не повторится! — мой голос срывается, но я выдерживаю неотступный взгляд Кастора Троя. — Вы не будете больше меня мучить! Не посмеете меня касаться! Я никогда больше не… Никогда!

Вся пойдя красными пятнами, захлебываясь словами и эмоциями, собственной невиданной храбростью — ведь впервые я сумела дать отпор, и кому, самому помощнику комиссара! — вырываю руку и быстро сбегаю по ступеням лестницы вниз.

Адреналин грохочет во мне, но ему меня уже не догнать и я вырываюсь на улицу, вдыхая и вдыхая свежий морозный воздух, который после отвратительных запахов морга кажется спасением и жизнью.

Почти счастливая, что мне удалось вырваться из этого мрачного застенка и из загребущих лап Троя, мчусь к метро, за шумом машин не сразу различив пронзительный звонок сотового в сумочке. Номер неизвестен, и это явно не к добру, но сбросить я не рискнула — вдруг бабуле стало плохо, она вызвала врача, а потом…

— Почему вас нет на рабочем месте, Калдер?

Услышав голос комиссара Шенка, я испытываю облегчение, но что-то в его тоне мне не нравится.

— У меня сегодня выходной, и мне нужно…

— Выходной — это, конечно, хорошо, мисс Моника, но вы должны как можно скорее приехать ко мне.

— Что случилось? — нахмурилась я — мне все мерещится, что что-то плохое произошло с ба, и я должна непременно услышать, по какому поводу меня вызывают.

Должна услышать, чтобы знать, что с ней все в порядке…

«Приезжайте, я вас жду!», и Шенк отключается, оставляя меня наедине с самой собой — мучиться догадками одна хуже другой.

Правда, тот факт, что Кастор Трой сейчас прохлаждается в окружном морге и вряд вызов к комиссару связан с его доносом на меня, в целом утешал.

Хуже, если это как-то связано с Дино Росси — я знаю, что альянс темных во главе с самим Константином Леоне, задействуя все свои связи, поднялся на защиту молодого вампира. Но Коул Тернер пообещал, что меня это не коснется, а значит, так оно и будет.

В конце концов, я и вовсе успокоила себя мыслью, что ничего страшного тут нет, и Шенку просто очень срочно потребовалась стенографистка.

То, что это было ошибкой, я поняла уже в приемной комиссара, когда наткнулась там на офицера Гурович и знакомого по рейду на бордель Эдны Диофант нравственника — того самого, что ехал на переднем сиденье «БМВ» Коула.

Сейчас я уже узнала, что это каноник Агостин Паган — правая рука кардинала Тернера, ревностный служитель учения Каина и Лилит, фанатично восхищающийся Его Высокопреосвященством и его методами.

Сделав вид, что не замечаю сверлящих взглядов Гурович и Пагана, я тихой мышкой скользнула к Шенку, предчувствуя недоброе.

— Проходите и садитесь, Моника. У меня плохие новости, — без обиняков заявил комиссар при виде меня.

Он отложил бумаги, а я бессильно опустилась в посетительское кресло напротив.

Плохие новости? О, святые, какие еще плохие новости? Может быть, по сравнению с тем, что происходит в моей жизни, они не покажутся мне такими уж плохими?

Надежда на это слишком слаба.

— Что все это значит? — пролепетала. — Я не вполне понимаю…

— Нравственники настаивают на клеровании, Моника, — проговорил комиссар, избегая смотреть мне в глаза. — Я хочу, чтобы вы знали, мне действительно очень жаль. Искренне жаль, что вы оказались втянуты в это, и что вам придется через это пройти.

Неприятное слово «клерование» показалось смутно знакомым, но, к своему стыду, его значения я не знала. Кажется, так в вампирской религии назывался какой-то обряд. Что-то, связанное с…

— Это очищение, — проговорил Шенк, сцепив на столе пальцы замком. — Очищение молитвой и кровью. Очень старый, полузабытый вампирский ритуал, который в наше время не практикуется. Однако сотрудники нравственной полиции считают, что участие… хм… в операции по задержанию Дино Росси очернило вашу душу и открыло перед вами путь порока. Они полагают, нужно принять меры… Вообще-то, вас, Моника, хотели вынудить принять постриг в послушницы монастыря святой Бернадетты Симонской, однако нам все-таки удалось избежать таких крайних мер.

— Коул Тернер? — срывающимся голосом спросила я, споткнувшись о его имя. — Это он хочет… моего пострига?

— Вашего очищения от бесовского порока добивается братия нравственников… в частности, сестра Гурович, а так же каноник Паган, — с каким-то непонятным мне выражением ответил комиссар. — Сколь бы не значило слово Тернера, он не может пойти против всей братии. Более того, братия настаивает, чтобы кардинал читал над вами сам, лично. Просто примите это, Моника. На самом деле, это далеко не самое ужасное, что могут сделать нравственники.

Может быть, он хотел меня успокоить, но получилось с точностью, да наоборот. Прижимая ладонь ко рту, качаю головой, а неприятное, режущее слух слово «клерование» так и свербит у меня в голове. Я даже не знаю, через что мне предстоит пройти, а сердце уже нехорошо, тревожно сжимается.

Помимо Александра Брента с дарственной на нашу с бабулей квартиру, помимо Кастора Троя с его унизительным обращением и похотливыми взглядами, помимо того, что мне не на что было купить бабушке лекарство, чего мне еще не хватало?

Разумеется, братии озабоченных моим моральным обликом нравственников, горящих желанием очистить меня от скверны распущенности и порока!

— Зачем… — я запнулась, чтобы не разразиться приступом нервного смеха, который бы точно перешел в истерику. — Зачем им все это нужно?

— Послушай, мисс Моника, — Шенк перегнулся через стол, а я замерла, потому что он впервые обратился ко мне на «ты». — Я не знаю, что там произошло между тобой и Коулом Тернером… По правде сказать, и знать этого не желаю. Мой тебе, девочка, совет — после того, как все закончится, держись от кардинала, да и от остальных нравственных полицейских подальше. По-моему, братия хочет клерования вовсе не для того, чтобы очистить тебя. Они усомнились и хотят проверить его.

И, не дав мне опомниться, понять смысл загадочной последней фразы, он нажал кнопку соединения со своей секретаршей Амалией и велел ей пригласить в кабинет Гурович и Пагана, которые, крепко ухватив меня под руки с обеих сторон, куда-то меня повели.

Я хорошо помню маленькую комнату, в которой она меня раздевала. Дрожа от страха, но стараясь не показывать его, я сказала, что, если нужно, могу сделать это и сама, на что сестра Гурович, с явной злобой скрипнув зубами, пихнула меня на деревянную лавку.

С нездоровым энтузиазмом, который больше бы подошел насильнику, эта полная женщина, явно наслаждаясь собственной силой и превосходством, сорвала с меня всю одежду, вплоть до нижнего белья, после чего принялась перематывать какими-то лентами, похожими на бинты.

Одна марлевая полоска обхватила мою шею, вторая — туго пережала грудь, третья — перетянула бедра. Если они были призваны скрывать наготу, то справлялись с этой функцией как-то странно, потому что все… все у меня было наружу.

Но Гурович, очевидно, результатом своих трудов осталась довольна, даром что, как будто нарочно захватила мою кожу ножницами, когда отрезала бинт. Я вскрикнула от боли, на что получила тычок с спину и грубое: ”Иди!”

В самом центре заставленной свечами капеллы стояла купель, но вместо воды ее дно устилали белые лилии. Мрачные нравственники в черном стали в круг, когда сопровождающаяя меня Гурович указала взглядом на купель, явно давая понять, что мне нужно в нее…

Лечь?

Она серьезно? Все эти отталкивающие, угрюмые мужчины, которые не оставили мне никакой возможности к отступлению, они… Чего они хотят? Что собираются со мной сделать?

Небеса, что?

Замотав головой, я попятилась, потому что это выглядело жутко, как в фильмах ужасов, которые показывали по телевизору в выходные после полуночи, и которые я иногда смотрела украдкой от бабушки.

А еще потому, что меня замутило от резкого, тяжелого, бальзамического запаха лилий… И в этот момент что-то во мне щелкнуло, потому что в моей голове сплыли обрывки лекций нашего старенького преподавателя по теологии в Социальном училище.

Она изменила ему… Изменила ему ровно три раза…

Лилии — это цветы Лилит…

Прямо над купелью — аналой, на котором покоился псалтырь в черном кожаном переплете и три широких золотых чаши, наполненных густой багровой жидкостью, которая кажется антрацитовой.

Каин застал ее, омывающейся после соития с любовником… Он был в ярости, потому что он действительно ее любил, и измена Лилит причинила ему боль…

Больше пятиться мне некуда — позади каноник Паган, неизвестно еще, что хуже — подчиниться Гурович, или его горящие фанатичным огнем глаза?

И, перемотанная бинтами, я опускаюсь в купель, опускаюсь в лилии, в соцветия молочно-белых, похожих на короны, цветов, которые кажутся мне сплетениями толстых червей с нежной, прохладной скользкой кожицей копошащихся подо мной.

Шея. Грудь. Низ живота. Туда он, обезумевший от ревности, нанес ей три удара ножом.

Болезненно морщусь, трогая бинты на своей шее, груди и на бедрах, а в следующее мгновение вижу его.

Впервые я вижу Его Высокопреосвященство Коула Тернера не в форменном кителе, а в черной сутане и фиолетовой столе — широкой шелковой ленте на шее, концы которой спускаются низко, до колен.

С раскалывающейся от запаха лилий головой лежа в купели, я вижу, как при его появлении словно тянется к нему всем своим существом толстая Гурович, почтительно склоняется Паган и остальные нравственники.

Сам же кардинал, ни на кого не глядя и не отвечая ни на чьи приветствия, берет молитвослов и встает у купели, бесстрастно отводит в сторону мои волосы и кладет правую руку с перстнем прямо на мою обнаженную ключицу.

От его прохладных прикосновений по моей коже бегут мурашки, но он абсолютно бесстрастен и профессионален, как доктор, который совершает над пациентом некие медицинские манипуляции.

И, несмотря на устремленные на меня и него глаза, несмотря на мучительное напряжение и владеющий мной страх, несмотря на боль, которая стучит мне в виски и тошнотворный запах лилий, я ощущаю смутное желание прижаться к костяшкам его пальцев щекой.

Коул Тернер читает на латыни и его холодный, отстраненный голос звучит прямо надо мной. Не отрывая взгляда от псалтыря, он опускает руку в чашу, а потом большим пальцем чертит на моем лбу два полукруга, один над другим.

Это что-то липкое и теплое, что-то, имеющее знакомый металлический запах меди…

И снова полукруг, и снова полукруг — по моим щекам и шее, по груди, которая мгновенно отзывается на его прикосновение, когда он случайно задевает сосок ладонью сквозь марлю.

И снова, снова влажные полукруги — на моих плечах и животе, на щиколотках, коленях и внутренней стороне бедер, которыми мне хочется крепко стиснуть его руку. Чтобы оторвал хладнокровный взгляд от молитвослова. Чтобы посмотрел на меня, но не с нынешним отрешением — посмотрел как тогда, в его доме, когда стоял передо мной на коленях, а потом набросился с поцелуями.

Сейчас, всей кожей, всем своим существом чувствуя полное отрешение Коула Тернера, я прикусываю губу и натыкаюсь на немигающий, зоркий взгляд сестры Гурович. Но обращены ее сверлящие маленькие глаза вовсе не на меня, а на Коула, как будто она хочет разглядеть что-то в нем.

Все мое тело в липких бурых подтеках, и на моих затуманившихся глазах кровавые полукруги складываются в тройки. Густой, скользкой кровью кардинал, не глядя, выводит по моему полуобнаженному телу тройки — я вся в этой крови, которая стекает под меня, на ворох белых лилий, окрашивая их в алый.

Чья это кровь, о, святые небеса?

Сглатываю, чувствуя подступающую тошноту, не в силах больше обонять тяжелый аромат лилий и чьей-то крови, не в силах терпеть чужие пристальные взгляды и руки кардинала, от которых у меня вот-вот разорвется сердце.

А потом я, словно наяву слышу шелестящий, как сухие листья на ветру, голос старого профессора Андруза.

Три раза Лилит изменила Каину.

Три раза он вонзил в нее свой кинжал.

Три раза вошел в ее окровавленное лоно, пока она умирала.

Три раза подставлял золотую чашу под перерезанное горло ее любовника и омывал ее его кровью, очищая от скверны, после чего воскресил уже вампиром.

Едва дыша от отвращения, громыхающей в голове боли и острого, чувственного возбуждения, ощущаю его влажные, липкие от крови безучастные пальцы прямо на своем лоне, прикрытом лишь одной редкой прозрачной тканью.

Я вижу, как замирает, расширив ноздри, Гурович, кажется, готовая сунуть голову мне между ног, чтобы рассмотреть повнимательнее, чтобы убедиться — в этом нет ни капли ласки и эротизма, а лишь только строгое соблюдение обряда. Коул же, отложив молитвослов, говорит по-латински какую-то фразу, в которой я разбираю «Lilit», а затем чертит на марле кровавую тройку.

Похоже, увиденное полностью удовлетворяет эту полную женщину, на которой форменный китель как будто натянут на барабане, потому что ее плоское, похожее на блин, лицо разглаживается, и на нем даже мелькает некое подобие облегченной улыбки.

Но вряд ли она или кто-то из замерших истуканами нравственников, а пуще того сам, совершенно безучастный к происходящему и даже ни разу на меня не посмотревший, Коул Тернер предполагают… Надави он на мой бугорок еще пару раз, чуть сильнее — я кончу…

Почти обнаженная, окровавленная, в лилиях и у всех на глазах — кончу и сгорю от стыда. А если нет, сестра Гурович, которая, похоже, дико ревнует своего кардинала к каждому столбу, с лёгкостью устроит мне сжигание в прямом смысле этого слова.

Встав прямо позади меня, Его Высокопреосвященство медленно наклоняет надо мной золотую чашу и тонкая струйка крови консистенции шоколада расплавленными рубиновыми гранями стекает по моим волосам, спине и груди.

Кровь из второй золотой чаши с аналоя Коул Тернер льет, а третью на меня выплескивает, после чего хладнокровно говорит «Purgari» и, бросив свою запачканную кровью столу на аналой, идет прочь, и молчаливые нравственники с почтением расступаются, давая ему дорогу.

_________________________

Purgari (лат.) — Очищена