17

После разговора с Баженовым меня отводят обратно в камеру, там я провожу еще долгих двое суток в полной неизвестности. Точнее, я лишь могу догадываться, что прошло двое суток, судя по тому, сколько раз за это время мне приносили еду, потому что с тех пор, как меня сюда привели, свет не гаснет ни на секунду.

В какой-то момент мне начинает казаться, что Баженов передумал меня вытаскивать. Быть может, у него появились дела поважнее, или он встретил другую девушку, с которой можно потрахаться без лишних заморочек, и решил сбросить меня со счетов. Эти мысли доводят меня до отчаяния, потому что другого шанса на спасение у меня попросту нет.

Сначала я еще надеялась, что появится Захаров, но спустя два дня уже не осталось никаких надежд. Не знаю, его ли рук дело мое заключение, но в том, что Роману Евгеньевичу на меня плевать, сомневаться уже не приходится. Переживай он о моей судьбе хоть немного, наверняка уже знал бы где я, и попытался хоть как-то помочь.

Но по всему выходит, что помощи мне ждать неоткуда. Кажется, я доигралась. Прости меня, папа, уже в который раз я подвела тебя.

Когда последние крупицы надежды на лучший исход начинают утекать, как вода сквозь пальцы, за мной, наконец, приходят и просят на выход. Всю дорогу, пока ведут, я трясусь от страха, уверенная в том, что ничего хорошего сейчас не произойдет. Но меня приводят к следователю, который с хмурым лицом сует мне бумагу и заставляет написать подписку о невыезде. Лишь когда я ставлю внизу дату и подпись, до меня, наконец, доходит, что это означает, и сердце заходится в радостном неверии. Значит, меня все же отпускают? Пусть пока и под подписку, но отпускают! Баженов все-таки сдержал свое слово. Или это не он?

Я теряюсь в догадках, пока мне возвращают остатки моих вещей и провожают в коридор, где меня ожидает Николай. Теперь сомнений не остается — моим освобождением я обязана Баженову.

Терминатор, кажется, не в духе. Смотрит на меня хмуро, сдержанно кивает, забирает из рук дорожную сумку, и мы вместе идем на выход.

Когда, наконец, мы покидаем здание, и я вижу небо, деревья, яркое солнце, чувствую легкий ветер на коже — на время забываю обо всем. Губы сами собой растягиваются в улыбку, я прикрываю глаза и делаю глубокий вдох полной грудью. Свобода. Долгожданная и такая желанная свобода. А ведь я провела в заключении всего-то два с половиной дня. Страшно представить, что чувствуют люди, лишенные всего этого на куда больший срок.

Но в моем случае свобода — понятие относительное. Теперь я не в клетке, но и распоряжаться собой пока не могу. Николай ведет меня в машину, чтобы отвезти к своему хозяину, который фактически стал им и для меня. Страшно представить, что он потребует взамен. Всю дорогу я нервничаю, без конца ерзаю на сидении, и не могу расслабиться ни на секунду.

Спустя час пути мы подъезжаем к уже знакомому особняку на Рублево-Успенском шоссе, и я чувствую, как по коже проходит мороз от неприятных воспоминаний. Надеюсь, меня хотя бы снова не запрут в гараже. Хотя, еще неизвестно, что в моей ситуации лучше.

Что, если Баженов прямо сейчас потребует секса? Боже, дай мне сил пережить это унижение, и больше я никогда в жизни не буду попадать в такие чудовищные ситуации.

На этот раз Николай паркует автомобиль на площадке недалеко от тропинки, ведущей к дому, выходит из машины и открывает мне дверь. После ведет к парадному входу, где нас встречает молодая девушка в строгом сером платье и убранными назад в аккуратную прическу волосами, судя по всему, прислуга. Она забирает из рук Николая мою сумку, перебрасывается с ним парой фраз, в которые я не вслушиваюсь, потому что напряжена, как струна и с опаской оглядываюсь по сторонам.

— Идем, — сухо бросает Николай, и ведет меня дальше, вглубь дома.

Мы минуем холл и уже знакомую мне гостиную, прежде чем оказываемся в задней части дома, где расположен внушительных размеров кабинет хозяина. Дверь открыта настежь, поэтому я вижу издалека массивный стол и Баженова, что сидит за ним в высоком кресле. Перед ним лэптоп, чашка с каким-то напитком, судя по аромату, витающему в воздухе, это кофе. Неизменная рубашка темно-синего оттенка, с завернутыми до локтя рукавами.

Он даже не поднимает голову, когда мы входим. Николай провожает меня до самого стола, после чего разворачивается и уходит, плотно прикрыв за собой дверь. От тихого щелчка дверной ручки внутри прокатывается тревожная волна, и мне приходится призвать все свои внутренние силы, чтобы собраться и не поддаваться панике.

Баженов ведет себя так, будто меня здесь нет, и я не решаюсь первой вступить в диалог или как-то привлечь его внимание. С каждой секундой ожидания становится все больше не по себе. Может, это такой способ психологического давления, чтобы заставить меня в полной мере ощутить его превосходство?

— Чего застыла? Садись, — наконец, предлагает он, даже не взглянув на меня.

Я послушно опускаюсь на стул, что стоит тут же, напротив его стола, а Баженов продолжает безотрывно смотреть в монитор, изредка постукивая по клавишам. Проходит ещё несколько минут, прежде чем он захлопывает крышку ноутбука, отодвигает его в сторону, и переводит внимание на меня.

Смотрит долго, пристально, и его взгляд не выражает ничего хорошего. Он тяжелый и давящий, в нем нет ни одного намека на сексуальный подтекст, и это не на шутку пугает меня. Пожалуй, даже сильнее, чем перспектива выполнять его прихоти в постели.

— Кто ты такая? — наконец, вкрадчиво произносит он, слегка сузив глаза.

— Никто, — нервно сглатываю, непроизвольно поджимая пальцы ног в кроссовках. — Обычная девушка.

— Завязывай, Алена, — с раздражением отвечает он, наклоняясь вперед всем корпусом, и опираясь локтями на стол. — Игры закончились. Сейчас ты сделаешь глубокий вдох, и расскажешь мне о себе все, как на духу. И только попробуй что-нибудь приврать или утаить, пеняй потом на себя.

— Да нечего рассказывать, — испуганно хлопаю глазами, судорожно вспоминая детали своей легенды. — Родилась и выросла в Туле, окончила школу, потом университет. Работала удаленно на небольшую московскую фирму, которая занимается веб-разработкой, сайты верстала. Потом мои родители погибли в авиакатастрофе, и я решила перебраться в Москву, начать новую жизнь с чистого листа. Сняла здесь квартиру, искала себя, быстро поняла, что на красивую жизнь самой никогда не заработать, вот и решила найти богатого мужа. А дальше ты уже знаешь.

Баженов внимательно слушает меня, сложив руки в замок и уперев их в подбородок. Когда я замолкаю, не торопится комментировать мою речь, продолжает еще какое-то время сверлить давящим взглядом, после чего, наконец, снисходит до ответа.

— Ты кому-то по-крупному перешла дорогу, Алена. Будет лучше, если я узнаю, кому и как именно, — сухо произносит он. — И я уверен, что ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь. Просто так из страны не сваливают ни с того ни с сего, не так ли? У меня нет времени с тобой возиться, поэтому прошу по-хорошему последний раз — скажи мне правду. Что ты натворила? Чем промышляешь?

— Ничем, клянусь, — кручу головой, и чувствую, как подрагивают от напряжения губы. — Я ничем не промышляю и ничего не творила.

— Тогда за что, блять, тебя закрыть пытались? — выходит из себя он. — Ты знаешь, какого гемора мне стоило вытащить тебя оттуда? Кто-то очень серьезный сильно подсуетился, чтобы у меня это в принципе не получилось, но тебе повезло, что я упрямый.

От его слов все леденеет внутри. Это уже совершенно точно не похоже ни на какую игру. Кажется, он и правда очень зол. Неужели все это, и правда, работа Захарова? Но зачем? За что?!

— Я не знаю, — мелкая дрожь бьет тело, от переизбытка эмоций подташнивает. Но я должна держать себя в руках. — Я, правда, не знаю. Я думала, это ты.

— Ты ебанутая?

Да. Я точно ебанутая, если решила, что мне по зубам такие игры. А самое паршивое, что я понятия не имею, как выбираться из ямы, в которую сама себя загнала.

— Хватит строить из себя дуру, — требует Баженов, пригвождая к стулу одним взглядом. — Говори.

— Я уже все тебе сказала, — упрямо цежу я сквозь зубы.

— Хорошо, — вздыхает он со злостью. — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Раздевайся.

— Что?

— Мне повторить? Встала и сняла с себя одежду.

— З..зачем? — переспрашиваю, заикаясь.

— Память отшибло? Забыла о нашей договоренности? Ты теперь будешь делать все, что я скажу.

— Не забыла, — судорожно сглатываю. — Просто… Можно хотя бы сначала в душ?

— Нельзя, — припечатывает он. — Не беси меня, Алена.

Я поднимаюсь со стула и чувствую, как все тело сотрясается от гулких ударов сердца в груди. Меня тошнит от происходящего. Сильно тошнит.

Но я не могу ослушаться. Слишком боюсь его. Ненавижу себя за это, и все равно боюсь. Жалкая трусливая тварь.

Онемевшими пальцами стаскиваю с себя футболку и кладу ее на стул. Потом кроссовки, джинсы. Оставшись в одном нижнем белье, в нерешительности замираю, но Баженов смотрит так подавляюще, что руки под его взглядом сами поднимаются к застёжке на бюстгальтере, чтобы расстегнуть ее. Снимаю и кладу на стул. Баженов не стесняясь разглядывает мои обнаженные полушария, и его взгляд темнеет, становится еще тяжелее, чем обычно. Кажется, будто даже воздух накаляется между нами. До одури хочется прикрыться руками, но гордыня не позволяет показать ему свою слабость.

— Трусы, — одними губами приказывает он, и я, презирая себя, послушно наклоняюсь, чтобы стянуть их и остаться полностью беззащитной.

Он без тени смущения исследует взглядом мое тело, подолгу задерживаясь на самых интимных местах. Я не знаю, какого хрена меня это заводит. Как вообще такая ситуация может заводить. Снова чувствую себя жалкой шлюхой, но возбуждение от этого никуда не девается. Между ног печёт, низ живота сладко тянет, а соски превращаются в твёрдые горошины.

Небрежным движением он выдвигает верхний ящик стола, достает оттуда пачку презервативов и швыряет ее на стол, после чего достает еще что-то, я не сразу понимаю, что, но он бросает это мне, и я едва успеваю среагировать, чтобы поймать.

В замешательстве смотрю на черную тубу с серебристой надписью в своих руках. Буквы расплываются перед глазами, на спине выступает холодный пот, когда я, наконец, могу прочитать надпись. Это анальная смазка. Резко перевожу взгляд на Баженова.

— Знаешь, что с этим делать, — холодно произносит он, медленно поднимаясь с кресла. — Грудью на стол, и смазки не жалей.

Мое возбуждение мгновенно проходит, но сейчас я этому не радуюсь. От понимания, что именно он собирается делать со мной, становится дурно. Буквально дурно, я даже не могу дышать. Анальный секс — это не мое. От слова совсем. Да у меня его и не было никогда, хватило даже пальцев, чтобы понять, что на такое я не подпишусь ни за что в своей жизни. Только сейчас меня вряд ли будут спрашивать.

Баженов проходит мимо меня, и я вся съеживаюсь. Слышу, как позади раздается два приглушенных щелчка, кажется, он запер дверь кабинета изнутри.

— Не надо… — мой голос звучит жалко, он больше напоминает хрип. — Пожалуйста. Лучше минет. Или что угодно другое. Только не это.

Баженов приближается ко мне сзади. Мне не нужно даже оборачиваться, чтобы понять, что он стоит совсем рядом — обнаженная кожа остро улавливает каждое колебание воздуха.

— Решать тебе, — раздается ледяной голос над самым ухом. — Либо ты говоришь правду, либо будешь отрабатывать каждую минуту, которую я на тебя потратил, тем местом, которым я скажу. До тех пор, пока не посчитаю, что с тебя достаточно.

— Но я сказала правду, — шепчу, с ужасом понимая, что сказать ему правду равносильно тому, чтобы подписать себе смертный приговор.

— Я разве похож на дебила, Алена?

— Нет, — снова шепчу, голос мне отказывает.

— Ложись на стол.

Не могу заставить себя сдвинуться с места. Я не вынесу этого унижения. Просто не вынесу. Папа, прости меня. Но я не смогу.

— Тебе помочь, может?

— Не надо. Только не так. Пожалуйста…

— Блять… — раздраженно вздыхает он, хватает меня за шею и тащит к столу, чтобы уложить на него голой грудью.

Лакированная поверхность кажется ледяной, обжигая чувствительную кожу холодом. Я не сопротивляюсь. Просто не могу. Меня будто сковало по рукам и ногам от ощущения жуткой безысходности. Чувствую, как Баженов неделикатно раздвигает мои ягодицы в разные стороны, причиняя острый дискомфорт. Зажмуриваюсь, пытаясь справиться с все больше охватывающей паникой, и снова вспоминаю папу. Прошу у него прощения, и дико жалею себя, что он не рядом и не может помочь мне сейчас. Не может защитить свою непутёвую дочь, когда она в очередной раз ввязалась в дерьмо. Только теперь из этого дерьма уже никак не выбраться.

Мои пальцы все ещё по инерции крепко сжимают тубу со смазкой, которую Баженов бесцеремонно отбирает. Слышу щелчок, и чувствую, как между ягодиц начинает стекать холодная консистенция.

Он не осторожничает. Быстро втирает смазку мне в анус, и грубо проникает в него пальцем, заставляя испытать омерзительную жгучую боль.

Я сжимаю зубы и зажмуриваюсь ещё сильнее, уговаривая себя потерпеть. Просто потерпеть, ведь однажды это закончится.

Он двигает пальцем внутри меня, после чего добавляет ещё один, и мне настолько больно, что горло стягивает спазмом от рвущихся наружу рыданий. Из последних сил пытаюсь держать их, но в итоге сдаюсь. С губ срывается всхлип, и слезы градом катятся по щекам, обильно смачивая лакированную поверхность, которая тут же становится липкой.

Меня хватают за волосы, приподнимают голову и поворачивают её так, чтобы он мог видеть мое лицо. Я закрываю глаза, чтобы спрятаться от этого ненавистного ледяного взгляда с налётом презрения, которым он добивает меня окончательно.

Рука в моих волосах разжимается, и голова безвольно падает, ударяясь об стол. Мою задницу оставляют в покое, но я все ещё чувствую отголоски жжения. Настороженно наблюдаю за действиями Баженова, понимая, что все не может так просто закончиться.

Но, кажется, он и правда не собирается продолжать. Обходит стол, достаёт из ящика влажные салфетки, и тщательно вытирает ими свои пальцы.

— Пошла вон, — произносит с презрением.

Я едва нахожу в себе силы, чтобы встать и распрямить спину.

— Что?

— Я сказал, одевайся и пошла вон отсюда.

Я молчу, совершенно ничего не понимая. Он меня отпускает? Совсем или на время? Губы дрожат, внутри все трясется, и больше всего на свете хочется поскорее вполнить его приказ, но я нахожу в себе силы задать еще один вопрос, потому что неизвестности я просто не вынесу.

— Что будет со мной дальше?

— Мне насрать, что с тобой будет дальше, — холодно отвечает он, швыряя под стол использованные салфетки.

— Ненавижу… — шиплю я, глотая злые слёзы, давясь ими, мечтая испепелить его взглядом.

Баженов резко переводит на меня глаза, опасно сужает их, и смотрит так, будто мечтает убить на месте.

— Так пиздуй отсюда, пока я не передумал, и не порвал твою девственную жопу.

Больше повторять ему не приходится. Я хватаю свои вещи, и начинаю судорожно натягивать их на себя. Белье, потом джинсы. Баженов наблюдает за мной какое-то время, но недолго. Я едва успеваю застегнуть молнию, когда он уходит из кабинета, оставив меня одну.